Не место на войне

Pov Итан:

      Хорошие новости сыпались одна за другой: я жив и здоров, Оливер меня любит и возьмет в мужья, Ева поправилась быстро, начались испытание препарата от тварей, приближался Летний праздник.       Традиционно он праздновался в последний день лета, то есть через три дня. Никакой истории или традиций в себе не нес — люди просто радовались прошедему сезону, кутили, танцевали и давали обещание на следующее лето. Для солдат это была особая радость. В армии повелось праздновать его особо шумно и широко, привозя алкоголь, проституток, украшая территорию базы и включая музыку. На своем веку я видел пять Летних праздников и один был лучше другого — массовые попойки, песни хором, признания в любви, обжираловка и прочие грешные прелести жизни.       Солдаты, предвкушая разгул, готовились кто как мог: по-немногу принимали поставки спиртного, вырезали самодельные украшения, выбирали место для костра, умасливали поваров на конкретные блюда. Я, каждой клеткой своего тела обожая такие движения, порхал по лагерю и на выезды не менее радостно. Омрачало приятное ожидание две вещи, а точнее, два моих любимых мужика, Оливер и Эрик. Оливер позвонил и сказал, что приехать на праздник не сможет, а значит, я проведу его без жениха. Эрик последние две недели ходил нервный и смурной, постоянно залипая взглядом в стены, хмурился, на вопросы не отвечал, таскал сладости Еве, возвращался вроде довольный, но спустя минуту снова становился как побитый пес. Причину у него выпытать я так и не смог, но начал подозревать, что вернулись кошмары и бессонница. На все вопросы отвечал, что думает и расскажет позже.       Последняя вылазка была удачной, зачистили большое гнездо тварей, подорвали медведя и, что самое главное, никого не потеряли из состава. Я сидел на крыльце и отскребал ошметки мутантов с автомата, курил и наслаждался солнышком, когда подошел капитан. Он молча побуравил меня взглядом, а потом мотнул головой и потопал к ангару. Там мы, не говоря ни слова, покурили. Внутри неприятно кольнуло дурное предчувствие, я потер грудь ладонью.       — Я все придумал, — наконец сообщил Розенкранц и сел на сложеную в углу гусеницу танка, — Я знаю, что мне делать.       — О чем ты? — я встал рядом.       — Через два дня праздник, — начал он, — все будут пить и веселиться. Лурия уже стоит на ногах, бок хорошо зажил, она, разумеется, тоже там будет. Тоже будет скакать как угорелая вместе со всеми. Я буду с ней.       Я вдруг не не поверил своей догадке. Носорог собрался наконец объясниться в чувствах? Ну конечно! Когда как не на Летнем празднике! Вот о чем он думал все это время, что прикидывал и скрывал?       — Нагуляемся, навеселимся, — продолжил Эрик, странно избегая моего довольного взгляда, — я ее хорошенько напою. Мы переспим.       Я слегка подзавис. Мне казалось, что им не надо напиваться, чтобы наконец отлюбить друг друга как следует. И зачем бы ему мне это говорить? Тон друга мне резко перестал нравиться.       -… Мне нужно, чтобы она до какого-то времени ничего не замечала.       — Не замечала чего, Эрик.?       — Того, что мы не предохранялись. А делать этого, я не стану и более того, приложу обратные усилия. Потом через недельку-другую врач подтвердит беременность. Я составлю рапорт и ее отошлют в тыл, без шанса на возражения.       У меня резко потемнело в глазах, у придурка, полагаю, тоже.

***

      Эрик не помнил праздника, не помнил, как все случилось, но точно знал, что все сделал согласно плану. Не помнил как пролетели дни после праздника. Зато отлично видел перед собой заключение врача: «беременна», когда прикреплял его к рапорту. Четко помнил каждое слово пришедшего на следующий день приказа. И хуже того, прекрасно помнил растерянное и напуганное лицо Евы, когда она стоя перед посыльными из центра, все поняла.       Он ясно запомнил пощечину и каждое выкрикнутое ею ругательство в его адрес, пока ее почти силой заталкивали в джип. А дальше снова темное марево: утро-ночь, утро-ночь, сутки сменяют сутки, бои продолжаются, твари мрут, товарищи тоже. Раны не болят, болит голова. Новая контузия, новая вылазка. У еды нет вкуса. Утро-ночь.       Он не помнил, как объявили конец войны, как свернули их лагерь и посадили на поезд. Не помнил, как вернулся домой, как обнял мать, отца и брата. Не помнил, как назывался город, в который поехал искать ее.       Но в памяти клеймом отпечатался, день, когда нашел. Когда подошел к ограде в сквере и увидел ее, стоящую боком с кульком на руках. Он бросился к ним почти бегом, но резко остановился как вкопанный: она повернула голову и смотрела ровно на него.       Он никогда бы не мог подумать, что такие привычные теплые глаза могут быть такими ледяными, колючими и злыми. Она смотрела на него с ненавистью, прижимая к груди ребенка, смотрела так, что двинуться с места было просто невозможно. Стоя там, в сквере города, названия которого не знал, он ясно понял, что больше никогда в жизни не увидит ее и своего сына. Сознание померкло, на языке появилась кровь.