Не место на войне

      Pov Итан:       Я открыл глаза, больно поморгал и сразу же закрыл — свет был слишком яркий, голова болела. Где я, как я? Я понял, что не чувствую своего тела и, похолодев, прислушался к себе. Неужели мертв.?       Вдруг меня погладили по голове. Я не один. Я снова медленно постепенно открыл глаза. Надо мной сидела Ева и мягко поглаживала по волосам.       — Привет, — негромко сказала она.       — Привет… — просипел я. Голоса не было, наверное, сорвал, пока кричал.       Она понятливо приподняла мою голову и дала отпить чего-то теплого. Вкуса я не почувствовал.       — Как мои дела? — медленно приходя в себя, спросил я.       — Отлично.       — А теперь честно.       — Нормально, — подумав, кивнула она и взяла меня за руку, — ты жив, почти здоров, не ударился, — она сделала паузу, — руки нет. Нет и не будет, оторвало неудачно, пришить бы не смогли, да и руку не нашли.       Я сглотнул ком в горле, потом снова, а потом все-таки заплакал. Она пересела рядом и обняла меня, позволяя хорошенько прорыдаться в плечо. Потом осторожно оторвала, помогла сесть и утерла лицо.       — Готов слушать дальше?       — А дальше что-то есть?       — Угу, — она откинула с меня одеяло и показала замотанный обрубок. Я почувствовал боль в той части руки, которой у меня не было, и отвел глаза. Но она взяла меня за щеки и повернула обратно, — Нет, Итан, смотри. Это твоя рука. Вот тут линия, по которой зашили. Вот. Локоть цел. Вообще кость цела, это значит, что тебе смогут сделать протез, у которого будут двигаться пальцы.       Я недоверчиво покосился на нее. Девочка не шутила и не врала, я видел это в ее серьезных разом повзрослевших глазах. Фантомная боль прошла, на ее место пришла настоящая. Ровно на том месте, где она показала, где кончалась моя рука.       — Дальше, — мягко продолжила она, — Оливер был здесь.       У меня замерло сердце. Только не это. Я мог бы увидеться с ним, когда уже был бы с протезом, но сейчас… Господи, он же так любил мои руки, говорил, что ему нравятся мои пальцы.       — И.? — седея, спросил я.       — Час назад уехал, сказал, в ювелирку.       Я дернулся и тронул жетон на шее — кольца нет. Он поехал сдать кольцо? Мое обручальное кольцо? Я не мог злиться на него. Во-первых, я его люблю, во-вторых, он не подписывался брать в мужья калеку. Хотя все-таки мог бы не снимать с меня кольцо как с трупа, а дождаться, пока приду в себя и сказать все в глаза. Я молча сжимал и разжимал пальцы оставшейся руки, уставившись в одеяло, Ева не пыталась заговорить.       Спустя полчаса молчания в дверь палаты зашел он. Оливер поправил халат, накинутый на плечи, подошёл и сел рядом. Я поджал губы, стараясь не смотреть ему в глаза. Он взял мою руку.       — Привет, любовь.       Я не ответил.       — Не дуйся, я думал успею к моменту, когда ты придешь в себя.       Я почувствовал, как он трогает пальцы оставшейся руки и надевает на безымянный кольцо.       — Передумал? — получилось зло и сдавлено, хотя я так совсем на планировал.       — Итан, — он вздохнул и надел кольцо до конца, — тебе оторвало правую руку. А на левой у тебя безымянный палец на размер меньше. Я ездил уменьшить твое кольцо.       Я резко поднял голову. Он притянул мою руку к лицу и поцеловал ее, а потом показал такое же кольцо на своем пальце. Я не знал, откуда во мне столько жидкости, но вновь заплакал, на этот раз от облегчения.       — И ты не собирался разрывать помолвку.?       — Нет конечно. Я звонил родителям и сказал, что беру тебя в мужья. И больше не буду скрывать что я гей. И уволился до кучи, — он улыбнулся, — Так что теперь, красота, ты от меня не отделаешься, я весь твой.       Мы долго молча обнимались и целовались. Всё-таки я не верю в то, что бог гомофоб, иначе как он дал бы мне такого мужчину? Те, кто оправдывают свою ненависть запретом бога, как это делал мой покойный отец, просто не могут справиться с мыслью, что я есть, и я буду счастливым. Ева села на подоконник и притворилась, что она фикус, чтобы не рушить атмосферу нам двоим. Я благодарно посмотрел на нее, а потом застыл, увидев за ее спиной…город.?       — Где мы?       Оливер назвал город и даже район.       — Ева… — в груди снова нехорошо заныло, я потер ее ладонью, — где Эрик.?       — Остался там, — не моргая, глядя в пол, отстраненно ответила она, — отправил нас с тобой и Йормунганда в эвакуацию, а сам остался там, с тварями.       Я был уверен, что она заплачет. Я заплакал, даже Оливер поджал губы. Но она не шелохнулась и не изменилась в лице, будто примерзнув к подоконнику.       — Йормунганд? — как-то пытаясь оживить ситуацию спросил я и вытер нос.       — Да, Йори, — она вздрогнула, будто проснувшись, посмотрела на нас и неправдоподрбно улыбнулась, — жеребенок Гертруды. Он родился, пока мы тебя зашивали, — она помолчала, а потом непонятно кому сказала, — Все хорошо. Теперь все будет хорошо. Тебе положены квартира и первоклассный протез, как ветерану боевых действий.       — Правда.?       — Угу, — Олли снова подлез ближе и обнял меня, — я уже занимаюсь документацией. Как раз заселимся, а там надо уже будет идти снимать слепок для протеза.

***

      Pov Ева:       Я, глядя в карту, брела по улице, в попытках найти дом, квартиру в котором мне великодушно выделило государство. Вещей у меня с собой не было от слова совсем. С чем уехала, с тем уехала, только форма, ключи, сигарета, которую дал Оливер и им же добытый телефон. Я подошла к многоэтажке и задрала голову. Забавно, закуривая, подумала я, а ведь после интерната мне тоже обещали квартиру. В доме даже был лифт. Квартира мне досталась на 7 этаже.       Открыв дверь, я зашла и втянула запах свежей штукатурки. Ремонт был. Однушка. Минимум необходимой мебели, милая маленькая кухня, плита, холодильник. Все как у людей, только матрас вместо кровати и белые стены. Как в дурке. Я сняла обувь, дом же все-таки, прошла по ледяному полу и села на матрас. Мягкий, совсем не как койка в казарме. Набрала по памяти номер.       — Алло.       — Привет, Гарри, — я медленно отползла к стене.       — Ева? Привет, котенок. Что за номер?       — Это новый. Мой старый телефон остался на войне, — к горлу вдруг подкатил холодный ком отчаяния.       — На войне.?       — Да, меня эвакуировали, дали квартиру, — я попыталась сглотнуть.       — Ева, солнышко, ты цела? Эвакуировали? Расскажи мне все.       И я рассказала все. Сказала Гарри, что люблю его и пообещала обязательно приехать как только встану на ноги на новом месте. Только положив трубку, вместо того, чтобы встать на ноги, сжалась в комок, но заплакать не смогла. Никакой это не дом, холодно и пусто.       Как выяснилось позже, помимо квартиры мне полагалась пенсия. Даже две: как ветерану и как сироте. На нее, в принципе, можно было спокойно жить. Я быстро привыкла к плите, она мало отличалась от интернатовской, стала готовить настоящую человеческую еду. Мамочка, как же мне нравится готовить. Конечно, ты же меня научила и жарить и парить, печь сладости. Как бы я хотела, чтобы могла попробовать все это, сказать, что вкусно и погладить меня по голове. Но есть все это приходилось самой.       Справиться с желанием экспериментировать, готовить всего и много я не могла, поэтому холодильник был забит. Я, как и мечтала в детстве была в тепле и не голодала. Когда еды стало слишком много, я начала бегать и относить еду Итану в больницу. Он очень беспокоил меня.       Итан был красив, амбициозен и весел, но, лежа на реабилитации, похудел и погас. Его коробила травма. Он продолжал по привычке тянуться за чем-то правой рукой, видел вместо нее пустоту и угасал. Оливер нашел другую не связанную с армией работу и все свободное время проводил с ним, не отлипая. Но Итан все равно грустил. Спустя пару недель сняли швы, а еще через десять дней и последние бинты. Мы сидели все вместе и пялились на так странно выглядевшее теперь плечо.       — Фу, — коротко вздохнул он.       — И ничего не фу, — сразу отозвался секретарь и поцеловал его в щеку, — Аккуратно получилось. Смотри, шва не видно почти.       — Вот именно, — я полезла и достала из пакета контейнер с пловом, поставила ему на колени.       Оливер было потянулся покормить его, но брюнет вдруг отобрал у него ложку и, тихо шепнув «я сам», начал неумело медленно есть левой рукой. На душе немного потеплело. Еще через неделю его выписали и они заехали в квартиру. Она была через квартал от моей и гораздо больше походила на дом. Коротышка похлопотал: поклеил обои, заменил часть мебели, положил пару ковров. У него был хороший вкус. Хотя, глядя на его жениха трудно было усомниться в этом.       На новоселье, разумеется, позвали и меня. А еще внезапно приехали родители Оливера. Они побубнили какое-то время, а потом вдруг приняли ориентацию сына. Я пришла к ним с раннего утра, пока мелочь поехал за родней. Итан не умел готовить. Совсем. Поэтому я стояла за плитой, попутно рассказывая ему, что и как делается, он послушно крутился рядом и иногда помогал, подсыпая что-то. В процессе я заметила, что он отключился от мира и почти не слушает.       — Итан? Итан.       — Да? — он медленно сел за стол.       — О чем ты думаешь?       — Я страшно нервичаю.       — Из-за того, что скоро познакомишься с родителями жениха? — я достала с вечера замаринованую курицу и выложила на противень.       — Угу, — он подпер подбородок кулаком, — пойми, малыш, я знаю, что неотразим, умен, харизматичен, и вообще просто чудо, но вот это… — он шевельнул правой рукой, на которой был завязан рукав форменной водолазки, — я не думаю, что они обрадуются. Да и Олли, он, конечно, притворяется, но вряд ли ему приятно…       Я вытерла руки и села напротив, взяв его за ладонь.       — Итан, послушай меня внимательно. Тебя волнует отсутствие твоей руки или то, как это выглядит?       — Я… Я не знаю. С одной стороны, не так уж и неудобно, я уже ко всему приноровился. Да и протез будет. С другой стороны — то, как на это реагируют люди. Наверное, да, меня беспокоит как это выглядит.       — Отлично. Идем дальше. Ты же такой красивый, — мне даже не приходилось врать, — думаешь отсутствие руки тебя портит?       — Да?       — Неправильно,.Думаешь, Оливер станет любить тебя меньше?       — Я не знаю.       — Я знаю, Итан, я вижу, — а провела рукой по его отросшим волосам, — я вижу, как морозный коротышка рядом с тобой оживает. У него глаза горят, когда он на тебя смотрит. А когда вы идете рядом, он светится от гордости, что ему достался такой ты.       — Ты уверена? — явно переваривая, спросил он.       — Как никогда. Поэтому не стесняйся своей руки. В конце концов, ты ее потерял, мир спасая. А если кто-то этого не поймет, знай, что мы любого в рогалик за одно плохое слово скрутим. Мы тебя очень любим, и родители Олли тебя полюбят.       Итан всплеснул рукой, пытаясь справиться с эмоциями, сентиментально заплакал и обнял меня. Я обняла его в ответ, поглаживая по спине и отдалённо чувствуя себя дома.       — Как думаешь, стоит в курицу яблок напихать?       — Давай, — он утер нос и улыбнулся, — а сверху еще медом замажем, глазурь получится.       Родители Оливера оказались под стать ему — оба метр с кепкой, прохладные серьезные и деловые. Увидев Фарса, они долго рассматривали его и поначалу задавали вежливые, установленные этикетом вопросы. Итан страшно боялся, а потом, когда жених обнял его, сев рядом, вдруг выдохнул, наплевал на приличия и потребовал его детские фото. Мама мгновенно растаяла и защебетала с ним. Отец растаял чуть позже, стоило упомянуть, что Итан бывший снайпер с коэффициентом попадания 84 процента. Он не понимал сына, но, видимо, тоже видел его горящие глаза. Не понимал, но принимал, потому что любил его. Жираф наконец ожил и правда стал самим собой, весело расплылся под боком Оливера, начал рассказывать истории, а потом даже поделился тем, что помнит из того дня, когда остался без руки. Родителям он понравился. Даже очень.       — Так а когда вы планируете играть свадьбу? — улыбнувшись, спросила мама.       — Как только Эрик вернется, — не думая ответил Итан, кусая курицу, а потом вдруг осекся и посмотрел на меня.       И мне стало нехорошо. Везде и сразу. Потемнело в глазах, защипало в носу, в груди заныло. Я как можно вежливее кивнула и быстро ушла в другую комнату под виноватым взглядом друга.       Прошлась по их милой уютной спальне, постояла у окна. Потом, стараясь продышаться и отогнать все мысли, подошла к стене, завешанной фотографиями. Скрытный коротышка, как я выяснила, увлекался фото, и получалось у него хорошо. Особенно, если он снимал свою музу — Итана. Стена была покрыта рамками большими и маленькими с кучей фотографий. На некоторых был Фарс, красивый, позирующий, не некоторых он же, смешливо изгаляющийся, на остальных — они вместе, в обнимку, за руку или целующиеся. В крайнем от двери углу весело еще одно фото. Итан и Эрик вместе, нескладные подростки. Они стояли на фоне академии, закинув друг другу руки на плечи, Итан, пригнувшись и широко улыбаясь, со знаком мира из пальцев, Эрик угловатый и смешной, явно пытающийся сдержать улыбку, ровно держал спину и смотрел прямо в камеру. Я улыбнулась, но почувствовав, что если продолжу смотреть, заплачу, отвернулась.       Села на край кровати и застыла, забыв как дышать. На прикроватной тумбочке стояло ещё одно фото. На нем были мы. Мы вчетвером, в тот вечер, с рюмками текилы в руках. Фото было сделано в момент, когда мы чокаемся и пьяно смеемся. Оливер в джинсах рубашке, Итан в своем помпезном наряде, я в платье и капитан в той самой темно-зеленой рубашке. Счастливые и все вместе.       Я услышала шорох и обернулась: в дверях стоял Оливер. Он прикрыл дверь, приглушая шумную болтовню с кухни. Прошел и с холодным видом сел рядом, молча уставился перед собой. Я не решилась открыть рот.       — Боишься? — наконец спросил он.       — Очень.       Он кивнул и снова замолчал. Потом протянул руку и потрепал меня по колену в армейских штанах, совсем не свойственно ему, тепло и мягко.       — Каждый раз когда Итан оставлял меня и уезжал на свою вонючую базу, — сказал он, рязглядывая что-то в окне, — я был уверен, что больше его не увижу. Я боялся до истерик, что с ним, с что-то случится. Можешь осуждать меня за пессимизм, но я даже не надеялся, просто просматривал каждый день списки погибших и пропавших и искал там его имя.       Я удивлённо уставилась на него, даже забыв, что, вроде бы, собиралась рыдать.       — А он сейчас здесь. Живой, здоровый, самый красивый в мире, сидит на кухне и обсуждает с моими родителями нашу свадьбу.       — А к чему ты это?       — Не знаю, — честно ответил он, — наверное к тому, что ты бойся, плачь, но не переставай ждать. Розенкранц редкостный придурок, откуда только не выбирался. Если будешь его сильно любить, выберется и в этот раз.       — А связи с ними нет?       — Нет. Я сам уже раз шесть узнавал. У них там сейчас пекло. Сама видела, твари как с ума посходили, сейчас либо они, либо их.       Успокаивать Оливер не умел совсем, наоборот делал хуже. Но это было искренне, я оценила, все не решаясь заплакать.       — Кто-то из ребят, оказывается, снимал в тот вечер, — он мельком указал на фото и полез в ящик, — Я вообще-то снял для тебя копию, но забыл об этом. Извини.       И протянул мне такое же фото. Я неверяще взяла его в руки и прижала к себе. Спешно спрятала в нагрудный карман формы.       — Спасибо, Оливер…       — Не за что. Кончай плакать и возвращайся.       — Я же не плачу, — заставив себя улыбнуться, ответила я, вставая с кровати.       — Плачешь, — прохладно повторил он, ткнув пальцем мне в грудь, и вышел.       Праздник все-таки был семейным, поэтому я, высидев еще немного ради приличия, попрощалась. Я была лишней. Квартира за время моего отсутствия ничуть не изменилась, все такая же холодная пустая и мрачная. Я разделась, сходила в душ, постелила себе. Потом высунулась в окно покурить. Город был красивый и большой, внизу даже ночью кипела жизнь. Потом, вспомнив, вытащила фото из куртки, долго думала, куда бы пристроить, в результате повесила на холодильник, прилепив кусочком скотча.       Долго не могла уснуть, замерзла. Потом завернулась в одеяло, прикрыла глаза и стала сама себе напевать колыбельную, которую знала от Оливии. Не помогло. Но в памяти вдруг всплыла совсем другая мелодия. Ее я слышала там, дома, в ночлежке, ее тогда в шутку спел кто-то хриплым ужасно прокуренным голосом, не попадая в ноты.

Ходит Сон у колыбели

Баю, баю.

Чьи тут глазки спать хотели?

Знаю, знаю.

Ты не три их кулачками,

За — кры — вай,

Сон качает колыбельку,

      -За-сы-пай, — повторила я и провалилась в сон.