Смена парадигм

В доме тихо. Какую-то долгую минуту Гельмут стоит недвижимо, как будто не узнавая спальню, а в голове пусто-пусто, так, что звенит. Он обводит взглядом обои, мебель, он цепляется за трельяж со столешницей из темного дерева, и она уставлена вещами жены: аккуратный порядок шкатулок и косметики. Она была терпимой к беспорядку, а когда была моложе разводила его сама, но на ее трельяжах, в ее ящиках и косметичках всегда был идеальный организованный порядок, такой, что она могла протянуть руку не глядя, чтобы взять нужное ей. Он знает: если откроет неприметную дверь в углу в комнаты, там будет гардеробная, справа будут висеть ее костюмы и платья, внизу будут стоять ее туфли, на полках напротив двери — коллекция ее духов. Он знает: если зайдет в ванную комнату, там тоже будут ее вещи. Если зайдет в ванную комнату в другом конце коридора — там будет детская ярко-зеленая зубная щетка, стоящая в подставке в виде туловища динозавра. Если зайдет в дверь возле той ванной комнаты, то там будет детская, там будут книжки про динозавров и супергероев, пластиковые машинки и роботы. Гельмут делает шаг. Дается это с трудом, мышцы задубевшие, тело не слушается. Он представляет, как разбивает зеркала, как сметает вещи, и они громко сыплются на пол, отскакивают от паркета, катятся с глухим звуком, а он кричит-кричит-кричит. В доме тихо. Гельмуту хочется орать. Он закусывает щеку. Медленно, как с опаской, оглядывает помещение, не зная, что делать. Раньше: он созванивался с отцом по вечерам на выходных, и они обсуждали последние новости. Он возвращался домой, сын прибегал встречать его. Гельмут поднимал его на руки и целовал в лоб. Потом целовал жену. Потом они оставались вдвоем, и он целовал ее еще и еще. И дома редко было тихо. Карл любил слишком громко включать телевизор. Любил. -л. Всего лишь грамматическая форма глагола, всего лишь прошедшее время, выбранное из списка глагольной парадигмы, и какие страшные коннотации оно обретает, когда речь идет о мальчике восьми лет. О сыне, о сыне, которого больше нет. О жене, которой больше нет. Об отце, которого больше нет. Гельмут хоронил их, Гельмут помогал в разрушенной столице, организовывал людей, он был занят-занят-занят, и думать было некогда, а его сослуживцы, люди под его началом, которые тоже, все до единого, потеряли кого-либо, удивлялись, как он собран и, казалось, равнодушен. Гельмут равнодушен не был. Просто он был занят. Дел больше нет. Дел больше нет, и мысли хлещут. Он думает о городе, завалы которого разгребали неделями-месяцами. Думает о Мстителях, которые просто вернулись домой. Думает-думает-думает о тех людях, у которых больше нет никакого дома, у которых больше нет семей, у которых больше нет жизней. Думает о тех, кого потерял сам. Гельмут присаживается на край постели. Она пыльная. Здесь все в пыли. Это один из их загородных домов, который уцелел просто чудом. Он не был здесь все это время. В голове звенит. Мыслей много, но он их не слышит, не разбирает. Гельмут падает спиной на кровать. Дышит, не зная, зачем. Достает телефон и ищет последнее голосовое сообщение. Закрывает глаза, но в иллюзию провалиться не выходит. Слушает ее голос. Снова. Снова. Снова. По кругу. По кругу. По кругу. Почему так вышло, что он остался жив? Слушает, что она говорит про день рождения Карла. Понимает, что забыл про него. Три недели назад ему бы исполнилось восемь. Бы. Гельмут никогда не любил думать о «бы». Не мыслил такими категориями, не любил предполагать через «бы». Но он бы умер — и все было бы проще. Но он бы остался с ними — и все было бы проще. Но он же не мог. Гельмут представляет, как бросает телефон в стену. Как ломает его в сведенных пальцах. Представляет, как орет-орет-орет. Представляет, как ломается и рыдает, кусая одеяло. В реальности он моргает и пусто смотрит в потолок. Он представляет, как берет пистолет в руку. И это он воплощает в реальность. Он пытается убить себя, не чувствуя ни страха, ни отчаяния, но в последний момент решает: нет — и пуля попадает в стену. Выстрел оглушает, оставляя после себя звон в ушах. Нет, он не может так закончить, не может последовать за ними прямо сейчас. Хочет. Хочет до того, что липким холодом пережимает под грудью, что сводит горло, как от запаха желанной пищи. Тяжесть пистолета в руке знакомая, правильная, и он знает, под каким углом вжать пистолет себе под подбородок, чтобы выстрел прошел так, как нужно. Рано. У него нет права все так закончить. Алгоритм дальнейших действий складывается в голове пункт за пунктом. Ему потребуются корректировки, но это не страшно: Гельмут в этом хорош, сложить стратегию так же просто, как было дышать когда-то. Шаги. Скрип двери. Гельмут садится. Слышит: — Господине*? Оэзник нехорошо и грустно смотрит на пистолет в его руке. Гельмут представляет, как бы никак стало после выстрела в голову. Позволяет себе эту короткую фантазию и откладывает ее на потом. — Подготовь машину, у нас есть дела. Из его глагольной парадигмы тоже однажды будет выбрано прошедшее время, чтобы говорить о нем. Но сейчас — дела. Дела-дела-дела.