Улыбка Дьявола

Хаск вновь очнулся после недолгого сна в своей комнате. Маленький, до сих пор включённый чёрно-белый телевизор в такую рань показывал лишь помехи, потому Хаск, нащупав пульт у себя под боком, выключил его. Наконец трещащий снег за толстым стеклом стих, и мужчина сел на кровати, закрыв глаза и прислушиваясь к звукам дома. Соседей сверху у него не было, ибо жившая там бабка давно покоилась под толщей земли, а небольшую комнатушку в завещании разделила между своими двумя котами. Которые, к слову, через пару дней последовали за хозяйкой. В теории, эта комната теперь принадлежит Хаску, но ему совершенно не хочется соваться в эту пыльную, пропахшую старостью и шерстью, заунылую часть дома. А уж тем более заниматься ей и убираться. Кстати об уборке. Едва приоткрыв глаза, бармен взглянул на настенный календарь с обведёнными разными карандашами датами. Сегодня как раз был один из таких дней, обведен он был тёмно-синим. Сандень. — Мне необходимо уехать из города по делам на неопределённый срок. Возможно, это займёт месяц, а может неделю, не знаю. Хаск непонимающе посмотрел на парня, откусывая от очередного пирожного. — Хм, окей, я не твоя нянька, чтобы решать куда тебе ехать и когда. Аластор улыбнулся: — Хах, и вправду. Просто не хотел, чтобы ты волновался из-за моего отсутствия. Как я понял, настоящий маньяк ещё на свободе. Хаск неспеша спустился вниз, размышляя о том, какой завтрак ему приготовить и нужно ли это вообще. Едва соображающий мозг наконец решил, что можно обойтись лишь чашкой крепкого кофе. Пока закипала вода, мужчина зачеркнул в календаре несколько дней. Сегодняшний и парочку прошлых, которые он забывал вычеркнуть ранее. По привычке взглянул на часы, проверяя сколько осталось до открытия, хотя тут же вспомнил, что бар сегодня закрыт на весь день. Встав из-за стола, он направился в зал и, решив, что он чище чем его собственная комната, отложил уборку в нежилой части дома до вечера. Вернувшись на кухню, мужчина отхлебнул кофе и начал критически осматривать комнату. Тут грязь, там пыль, в том углу шкаф сломан, а в этом просто прибраться нужно. Всё это он обычно не замечал или игнорировал, пока проблема не начинала усложнять его жизнь, но сегодня был особенный день. День когда всё, что нужно исправить, исправляется, чистится или убирается в чулан. Потому, определившись с местом действий, он поставил пустую кружку в жестяную раковину, открывая шкафчик под ней и доставая оттуда пару тряпок, вёдер и пачку стирального порошка. Работа обещала быть долгой и нудной, потому Хаск быстрым нажатием на кнопку включил радио, не особо уделяя внимание тому, какую станцию включил. Всё равно без Аластора там нечего слушать. Парень уехал уже как два месяца и больше бармен о нём не слышал. Всё вернулось в прежнее состояние, в котором было до одной зимней ночи. Никто не достаёт пустыми разговорами по вечерам, не наводит свой порядок на его кухне и не разгоняет душную тишину звонким голосом. Чем больше кругов наматывали стрелки часов, тем тоскливее и серее становились дни. Хаск не хотел этого признавать, но он часто вспоминал о кареглазом парне. Даже слишком часто. Да и он сам изменился. Бармен охотнее разговаривал с посетителями, слушал их и иногда смеялся над специфическими шутками. К нему иногда забегал сослуживец, которого, как и говорил Ал, выпустили за неимением улик. Они любили посидеть вечерком и повспоминать прошлое. Но ему было мало этого общения, будто не было какой-то небольшой мелочи. Ни в ком не было той харизмы и яркости, что нёс с собой молодой радиоведущий, озаряя всё вокруг широкой улыбкой. — С чего бы мне волноваться из-за какого-то мажора? — буркнул мужчина, из-за чего Аластор наигранно растроился, заглядывая прямо в чёрные глаза, что обычно не делал:  — Даже ни грамма не будете? Вроде обычный вопрос прозвучал совершенно неправильно, отскочив от стен и ударившись об голову Хаска. Было ли дело в том что светло-карие глаза смотрели в его глаза, выковыривая наружу нутро, чтобы рассмотреть. Или же дело было в том, с какой интонацией задал вопрос парень, сидящий напротив него, но его охватило беспокойство. Родные стены начали давить на него, а воздух скатался комком и отказывался проходить в лёгкие.  — Нет, — еле выдавил из себя мужчина, отводя взгляд, будто бы стыдясь. Внезапно радиоведущий звонко рассмеялся. — А ты как всегда холоднее льдов, друг мой. Ну, в любом случае, я рад, что у меня есть тот, кому в этом городишке я смогу сказать об своем отъезде. Аластор продолжил шутить и рассказывать о том, что сегодня произошло на его работе. А Хаску только и оставалось тихо сидеть, ощущая, как по его шее стекли две капли растаявшего снега, очертив вокруг неё мокрую петлю. Как сильный наркотик, Ал, впитался в его кровь, заставляя бармена испытывать настоящую ментальную ломку. Попытки отвлечься приводили лишь к переработкам и бессоннице, из-за чего вид и самочувствие у мужчины были не самыми лучшими. Сам Хаск злился на себя за любые мысли об Аласторе, списывая своё состояние на то, что он по-отцовски беспокоится за ветреного юнца. Он не хотел замечать изменений ни в своем поведении, ни в своей жизни в целом. Задетая рукой книга вернула мужчину в реальность, упав с полки ему на ногу. Хаск зашипел от боли и не заметил, как задел ещё и ружьё, до этого мирно лежавшее на специальной подставке. Оно последовало за книгой, и спустя мгновение в комнате раздались громкие ругательства, потому что вместо того чтобы просто упасть на пол, злосчастное оружие упало на вторую ногу. Злой, как чёрт, мужчина поднял сначала книгу, а потом ружьё, не забывая его осмотреть. Старая рухлядь, пришедшая ему по почте от деда, на смертном одре вдруг вспомнившем, что у него есть внук. Старый хрыч был богат и совершенно не терпел его отца, подавшегося в циркачи, и, следовательно, внучка, который непременно станет таким же. Однако эта нелюбовь не помешала ему найти его и отправлять до самой кончины всякий хлам. С ружьём в коробке тогда пришли и патроны, которые мужчина тут же вставил в обойму. Иногда полезно знать, что если в твой дом заберётся медведь или другая тварь, ты сможешь от неё отстрелиться, хотя Хаск не был уверен, что из этой рухляди всё ещё можно выстрелить. Он иногда разбирал её и чистил изнутри, но если механизм сломан, то починить его сможет только мастер. А тратиться на вещь, что может ему и не пригодиться, бармен не хотел. Лишь слегка пройдя по металлической поверхности дула, он положил ружьё обратно. Совершенно обычное, без гравировок, узоров и прочего, такие обычно используют лесничие или охранники и хранят в таких же неказистых металлических ящиках. На стойке оно смотрелось чуть презентабельнее, но это не отменяло наличия на нём потёртостей и мелких царапин. Уборка продолжилась, и уже ничто не отвлекало бармена, потому очень скоро вся комната, хоть и не блестела, но была значительно чище. А через пару часов он уже закончил со всей жилой частью дома, переходя на территорию бара. Там было чище и площадь для уборки меньше, но и убирать там нужно в разы тщательнее. Особое внимание он уделял стеллажу с выпивкой. Хаск никогда не был растяпой, однако не раз было такое, что он мог случайно ударить рукояткой швабры по одной или двум бутылкам виски, разбивая их. Это, конечно, его обанкротить не могло, но приятного мало. Придётся ехать в лавку, находящуюся у чёрта на куличках, и потому мужчина был крайне осторожен с сосудами из тонкого стекла. А вот с чем бармен не церемонился, так это столы, оттирая их от грязи, которую не способна убрать обычная тряпка. За уборкой он не заметил, как солнечный полдень сменился алым вечером, а затем ночью. Бархатистая тьма окутывала притихший город, даруя в тканях своего пальто укрытие для кошек, воров и неверных жён. Она скребла своими холодными когтями в стекла, пытаясь пробраться внутрь дома, но, как мощный оберег, её отгонял свет от каминного огня. Он весело трещал, лукаво пытаясь заверить хозяина в том, что он вовсе прогонит Ночь, если ему подкинут чуть больше дров. Однако его слова остались без внимания, ведь мужчина не понимал его слов и медленно раскладывал на круглом столике пасьянс. Королевы ложились под королей, пажи под королев, а под ним все остальные. Эти правила простенькой игры были настолько схожи с реальностью, что невольно вызывали усмешку… И только туз стоял в стороне, с усмешкой взирая на весь этот цирк. Наконец, не выдержав натиска сна, Хаск собрал карты, сложил их в коробочку из плотного картона и, еле перебирая ногами, отправился спать.

***

Картинка была смазанной. Линии скакали и разветвлялись, не давая сфокусировать взгляд, свет лился откуда-то сбоку, совершенно не помогал зрению, даже наоборот, ещё больше размывал картинку. Он лишь не давал ему окончательно провалиться в сон. Он не слышал звуков, но понимал их интуитивно, будто уже знакомую звуковую дорожку порезали на кусочки и склеили воедино. Он почти не различал картинку, но понимал, понимал, что происходит в его подсознании. И перед его глазами… постоянно стояла эта улыбка. Он что то говорил, шептал, иногда прерывался и его губы изламывались в выражении, которого мужчина никогда не видел на смуглом лице. Было очень жарко. И жар не ушёл, даже когда он проснулся. Горячий пот стекал со лба на шею, с шеи на грудь, поднимающуюся и опускающуюся так быстро, что, казалось, мужчина пробежал марафон. Перед глазами ещё мелькал отрывками сон, заставивший бы любого залиться краской. Но Хаска пробил лишь холодный пот. И чем больше он вспоминал, тем трезвее становилась его голова, и тем ужаснее он себя ощущал. То, что он видел, было противоестественно. Неправильно. Пошло. За такое клеймят на всю жизнь и даже убивают. Мужчина прикрыл лицо руками, зарываясь пальцами в спутанные волосы, и в тишине раздалось обречённое: — Господи, да за что же ты со мной так.