.Dissolving in each other.

С Серёжей безумно сложно и по-свободному легко одновременно. Каким бы сильным, независимым, наглым и эксцентрично-самовлюбленным человеком Разумовский не казался на публике, ему нужна была колоссальная поддержка, бесприкословная верность и невероятное терпение в его сторону. Олег знает, Серому сложно, очень сложно - взвалил на собственные плечи слишком многое и гордо несёт, значит - справляется. Он никогда не жаловался, как бы тяжело не было, как бы внутренний зверь не разрывал душу, пожирал внутренности и его самого без остатка. Разумовский только глотал очередную дозу таблеток - самообман вещь нехорошая, даже Волков знает, что они не помогают - и шагал на встречу с инвесторами, вкладывая свое творение, силы, здоровье и, наконец, всего себя без остатка во благо народу и ради свободы слова. А Олег, без сомнений и права на раздумье, становился теневой поддержкой публичного героя, давая ему те минуты спокойствия, беспечности, ведь " не волнуйся, Серый, я позабочусь. Лежи, отдыхай." Олег был его стержнем, связывающим настоящее и бесконечный кошмар, в который превратил существование рыжего Птица. Без Волкова бы Разумовский точно сошел с ума, проиграл в битве длиною в жизнь со своим личным пернатым монстром в своей голове. Но это совершенно не значит, что вот Олег, и Серёжа с ним крепко держит свои позиции, и у них все хорошо, только потому, что они вместе. Совсем не значит. Разумовский часто просыпался в холодном поту, резко подрывался с кровати в громком, оглушающем крике и пытался отдышаться. Дышал часто, прерывисто, доверчиво вжимаясь в сонные объятия Волкова, который так ласково перебирал рыжие волосы, терпеливо укачивал, словно младенца, шептал такие нужные, успокаиващие глупости - все будет хорошо, мы с этим справимся - и Серый верил, ему хотелось в это верить, хотелось верить, что однажды это закончится. На то, что Сережа явно не справлялся, хоть и упорно заливал в уши Волкову обратное, указывало множество деталей. От подрагивающих пальцев во время выступления, до неуправляемо дрожащих плечей по утрам, которые Олег крепко-крепко обнимал, касался губами изгиба шеи и терпеливо ждал, пока Сергей успокоится. Иногда, в прорывах беспамятства внутренней борьбы Разумовский себя явно не контролировал и разгоряченные споры с самим собой в пустой комнате - явно меньшее из того, что порой творил парень. Волков давно привык к тому, что хрупкие вещи, стеклянные столы, зеркала и костяшки Сережи долго оставаться целыми просто не могут, а если и могут, то явно не в этой жизни. Так и сейчас. Олег входит в зал, а под ногами бриллиантовой россыпью лежат осколки битого стекла, чуть поблескивающие в свете луны. Если бы не это серебряное светило, комната вся была бы подобна ночному небу, темной, непроглядной материи, среди которой, прямо на полу, сидел Серёжа, опасливо схватившись за голову. Фигура парня нервно покачивалась, губы подрагивали, разрезая тишину едва слышным счетом. Еще в детстве тот от кого-то услышал, если начать от ста до нуля, это поможет выровнять мысли, снять тревогу, прийти в себя, и парень этим пользовался. Нетрудно понять, что безуспешно. Волкова уже давно не пугают острие битого стекла на полу, вещах, он привык ходить по дому - заразился от Сережи называть офис домом - в ботинках, а после выходок друга - тщательно все убирать, вместе. Он смело шагает, приближаясь к Сереже, быстрее опуститься рядом с ним, аккуратно дотрагиваясь. Олег волнуется, и каждый раз - как в первый, ведь беспокойство берет верх, ведь это именно он каждый раз бережно заматывает бинтами сбитые костяшки, подолгу вытаскивая пинцетом мелкие осколки из ранок. Но у него нет такой роскоши, как показать другим свое волнение, он должен держаться, он должен быть сильным, спокойным. Если не он, тогда кто? Олег сводит брови к переносице, аккуратно ведёт по плечу Разумовского, словно спрашивая разрешения дотронуться и тот разрешает. Резко поднимает боязливый взгляд, цепляясь дрожащими руками в чужую одежду, как в спасательный круг и жмется к чужой груди, всхлипывая. И в первый раз за столько лет жизни Волков замирает в секундном ступоре - Серёжа плачет. Дрожаще, сдержанно, но вся истеричность слез тут же прорывается сквозь тонкую оболочку выдержки и парень позволяет себе выплакать все то, что накапливалось годами. Он истерил, бил предметы, кричал, но все слезы оставались в детстве, от чего видеть сейчас их было.. Непривычно? Неожиданно? Олег прижимает того к своему плечу, осторожно гладит по голове, целуя в висок, не сразу замечая неправильного чувства, теплеющего внизу живота.

***

— Твоё стоп-слово? — между делом бросает Олег, роясь по шкафам, то и дело заглядывая в полки, выискивая нужные для сегодняшнего вечера вещи. Они редко так "официально" подготавливались к сексу, чаще это было спонтанно, бурно и неожиданно, от того эмоционально с первого мгновения. Они буквально играли, кто кого первым соблазнит и кто первым потеряет контроль, проигравших в этой игре не было никогда. Сейчас же Волкову совсем непривычно было чувствовать на своей спине пару любопытных, синих глаз, внимательно следящих за тем, что он достаёт. Словно под прицелом, шаг вперёд, шаг назад, а ты все равно на мушке. — Ты думаешь я не выдержу? Что за сомнения, Олеж. — Серёжа с наигранным недовольством фыркает, так, как умеет только он, в одном только этом жесте - море несказанного и Олег научился это читать. Он вопросительно наклоняет голову, что до этого удобно располагалась на собственных коленях, но его быстро заставляют встрепетнуться, ловя наручники, которые кинул в его сторону Волков. Руки чисто рефлекторно ловят предмет, У Сережи хорошая реакция. Чёрные кожаные Разумовский самолично их выбирал, а теперь без особого интереса крутит их в руках - только для того, чтобы занять пальцы, скрасив ожидание, пока Олег не вернётся к нему на кровать. — Я не сомневаюсь в тебе, никогда не сомневался, но сомневаюсь в своей способности остановиться. Сам знаешь, что на простое "нет" или "прекрати" никто из нас не среагирует, так что лучше перестраховаться. — Сережа театрально закатывает глаза, плюхаясь обратно на подушки, возвращая свое внимание к наручникам. Чёрные, сделанные из приятной кожи и сцепленные между собой крепкой, аккуратной цепью. Они пользовались ими редко, но, как говорится, метко. Наконец Волков закрывает шкаф, держа в руках небольшую коробочку и тюбик уже начатой пошлой смазки. Почему пошлой? Да потому, что пахла она клубникой, а Олег яро не понимал, зачем лубриканту хоть какой-то запах, особенно еды, но если Сереже нравится, то можно и смириться с тем, что их секс пахнет ягодами. Они после него, кстати, тоже. Серёжа приподнимается на локтях, кокетливо скрещивает ноги, приглашающе флиртует, ожидая, пока Олег займётся чем-то более правильным. Например - одеждой Сергея, из которой на нем только белье, да халат. Таким немного растрепанным, утопающим в огромной кровати и множестве подушек, Разумовский вызывал исключительно тёплые, щемящие в груди чувства, но как же сексуально рыжий прикусывал нижнюю губу, немигающим, хищным взглядом пронзая до самых костей, что вся невинность образа улетучивалась в миг. Вот оно, беззвучное недовольство, что подготовления затянулись слишком долго. А ведь Олег по прежнему не спешит, тянет, вкладывая все нужное на прикроватную тумбочку, словно, специально игнорируя чужой требовательный взгляд. Он вновь отходит вымыть руки, как назло медленно стягивает с себя футболку и аккуратно складывает ту на стул. Вот подлец, нет чтобы просто бросить. Разумовский кашляет в кулак, недовольно с неприязнью смотрит на Волкова, а тот лишь усмехается, бросая смешливое "да иду я, иду". Сереже приходится подняться на колени и подползти чуть поближе к краю кровати, чтобы Олег мог удобно зафиксировать его руки в наручниках. И Разумовский доверчиво подставляет собственные запястья, ведёт языком по сухим губам, с нетерпением предвкушая их новую игру. Эксперименты в постели всегда интересно, а этот будет особенным, ведь инициатором его стал никто иной, как сам Волков и это точно заводило. — Канделябр, Олег. — жаркое дыхание, гасит звонкость слов, превращая их в томный шепот прямо на ухо, прежде чем Серёжа вновь упадёт назад, на спину, позволяя приковать собственные руки к изголовью кровати.

***

Назвать их с Сергеем сексуальную жизнь скучной - язык явно не повернется. Они не были теми самыми строгими приверженцами классического секса, нетерпящего любые другие его проявления. Они с благоговейным интересом экспериментировали, изучали, вносили все новые и новые вещи. Так, в их арсенале появились не один вид наручников, веревки, разного рода игрушки, свечи, да и наконец, целая коллекция совершенно различных смазок, что обладали не только различными запахами, но эффектами. А после обсуждали их новый опыт, прислушиваясь к ощущениям друг друга, разбирая взлеты и падения, дабы осознать, что можно оставить, а что лучше считать лишь не самым приятным опытом. И знаете, один из несомненных плюсов их отношений - они не боялись говорить, никогда. В любое время, каждый мог уверенно высказать свои желания, зная что его не осудят, не будут считать больным, ненормальным, а просто обсудят, поинтересуются что и как, порой доходило до того, что они могли вместе сидеть, выискивая всю нужную информацию. Но даже при таком отсутствии стыда и скованности в их отношениях, Олег достаточно настороженно и далеко не сразу пошёл на диалог с Разумовским. После той истерики Волков был явно не в себе. Держал ясность мыслей, отвечал привычным спокойствием, заботой, но никак не мог выбросить чужие слезы из головы. Это заплаканное лицо, покрасневшие щеки, дрожащие губы. Серёжа был настоящим произведением искусства с этой его природной аристократичностью, изящностью и Олег хотел возвести свое обожание в квадрат. Но буйные мысли не давали покоя, ловить в своем теле ноты возбуждения от слез любимого человека - неправильно и Волков не хотел в это верить, упорно отрицая, пока не стал замечать на сколько острым становились его ощущения, стоило в уголках чужих глаз появится слезами во время секса. — Фетиш на слезы? Я читал как-то об этом. — одни из хороших качеств Сергея - принятие и понимание. Стоило Олегу сказать, Разумовский лишь пару раз вопросительно моргнул, наклонил голову, серьёзно задумываясь. Тогда Волков около спокойно выдохнул, ведь носить в себе весь этот груз, когда между вами и тайны ранее не было - сложно, крайне сложно. В ответ на все Сережа лишь хмурится, смотрит на того и буднично усмехается, какой же Волков у него дурачок. Знает ведь, что скрывал, надеясь что тому показалось, с Олегом всегда так, пока не проверит - не скажет. — Только знаешь, я думал тебе так нравится мой минет, а на деле - это у тебя новые пристрастия всплыли. Мне принять это за оскорбления? — шутит, чёртов лис. Щурит свои глаза и с усмешкой, смотрит на то, как Волков фыркает. Глупый волчонок. Серёжа улыбается, устраиваясь удобнее в чужих объятиях. — Шучу же, не ворчи. Давай попробуем. —

***

Серёжа стонет, давно бы уже кричал, если бы на то остались силы. Парень стонет сипло, устало, вертит головой, словно не желая принимать новый, окутывающий тело и разум, оргазм, не первый за этот вечер. Острота ощущений заставляет его откровенно рыдать, не осталось сил на то, чтобы сдерживаться, да и как тут можно сдержаться, когда твои бедра крепко удерживают на месте сильные руки любимого человека, пресекая на корню все возможности двинуть ими, задать собственный темп или хотя бы взять малейшую передышку. А внутри в восхитительном темпе движутся его пальцы, задевая все самые чувствительные точки, от чего органы снова и снова были готовы налиться тяжелым чугуном возбуждения. Черт бы побрал эти пальцы, но ведь Олегу этого было мало, он явно сегодня проверяет Серёгу на прочность. А ведь начиналось все так дразняще медленно: ласковые поцелуи, милые поглаживания, почти что неуверенные. И вся эта скромная осторожность превратилась в смелые касания груди, талии, бёдер, жадные поцелуи и цветущие красотой на бледной коже укусы. Олег точно знает как довести до изнеможения Разумовского, где и как он любит и что может заставить его выкрикивать чужое имя сквозь череду стонов и попыток восстановить сбитое возбуждением дыхание. Сегодня день Волкова, он отрывается по полной, готовый впитать в себя каждый кусочек чужого тела. Сережа ежится под таким внимательным, изучающим взглядом, ведь он почти уверен, что никогда прежде не видел такого хищного взгляда у своего любовника. Даже объективы камер не смотрели на Разумовского так же голодно, как Волков в этот вечер. — Боже, Сереж.. — Олег предвкушаюше сглатывает, а Разумовский вспоминает все клятвенные слова на свете, желая прямо сейчас проклясть Волкова за его разговорчивость. — Ты сейчас невъебенно красив. — Сережа хнычет, дёргает руками, словно все еще не понимая, что его руки крепко зафиксированы и сейчас ему никуда не уйти. Никуда не уйти от собственного возбуждения, не уйти от почти болезненных ощущений вибрации в собственном члене от купленного не так давно вибратора, не уйти от самого Волкова с голодом дикого зверя смотрящего прямо в чужие глаза, поедая взглядом каждый сантиметр лица и тела Разумовского у которого вид самый, что ни на есть, затраханный. К мокрому лбу прилипла паутина медных волос, а мутные глаза уже не похожи на бескрайнее небо, их заволокло пеленой слез, которых стоило сморгнуть - они наворачивались вновь. Красные глаза, опухшие веки, вторили цвету щек, что казались слишком яркими на фоне природной фарфорности кожи Сергея. Он продолжал кусать губы, безрезультатно дёргать руками, крепко сжимая в ладонях цепь удерживающую его, если бы не мягкий материал наручников запястья Разумовского уже давно неприятно ныли от стертой кожи. Прогибаясь в пояснице, он пытался уткнуться в подушку, но вместо этого только и мог, что прятать лицо в изгибе локтя. И раньше случались моменты, когда Сережа плакал от слишком сильной стимуляции и невыносимого удовольствия, но как сегодня - никогда. — Ты чувствуешь это? — твёрдым членом Волков трется о чужое бедро, собирая смазку, скользит между ягодиц, дразня таким близким контактом. — Это все из-за тебя. — Рыжий всхлипывает, дрожа разведенными ногами и покрепче вцепившись руками в наручники, хоть какая-то опора, чисто рефлекторно пытается отползти, скрыться от новых стимуляций. После нескольких оргазмов его тело слишком чувствительно, как никогда ранее, а каждое прикосновение отдаётся безумным фейерверком ощущений в теле, что Серёжа буквально теряется в них, захлебывается как в бескрайнем океане во время шторма. Олег не медлит, не даёт времени на передышку и сменяет собственные пальцы своим членом, проталкивая в чувствительное нутро головку, чувствуя насколько сжался там Разумовский. Он напряжен, несмотря на то, что хорошо растянут и Олег не скупится на одобрительный поцелуй чуть выше колена. Успокаивающе гладит напряжённый живот, шепчет добрые глупости, Сережа держится и он огромный молодец, а Олег беззвучно сходит с ума от его рыданий, что даже кончики пальцев невольно подрагивают от слишком сильного возбуждения. Несмотря на дрожь, он крепко держит чужие бедра, пока сам толкается до конца, наконец оказываясь полностью внутри Разумовского. Между бёдер влажно, скользко, что каждое малейшее движение сопровождается пошлыми звуками, которым может позавидовать самое дорогое порно. Оба сдавленно дышат, в комнате слишком жарко, а они - пылающий пожар, являясь катализатором друг для друга. Узко, влажно, горячо, иными словами - восхитительно. С Серёжей иначе не бывает, у Олега конкретно сносит крышу от этого доверия, согласия и принятия. Они идеально подходят друг к другу. Чего нет в одном, есть в другом, они сходятся точно детали одного пазла на двоих. Разделяя одну любовь - никто из них не захочет других, никогда и ни за какие деньги этого мира. — О... Олеж.. Ха.. У-гол хотя б-бы не ме.. —Серёжа не договаривает, перебивая сам себя — С.. С-стой! — Олег подхватывает чужие бедра, немного их приподнимая, меняя угол проникновения, почти сразу срываясь на быстрый, жадный ритм, кричащий об огромном желании, хищном нетерпение и беспрекословной потребностью обладать. Взять полностью это заплаканное рыжее чудо, что сомкнуло свои изящные ноги за спиной Олега и старается не прятать свое лицо в волосах, локте, не важно где, главное это смотреть прямо на Волкова, даже когда из-за слез не видишь чужого лица, а только мутную картинку, но знаешь ведь - на тебя смотрят. Не нужно видеть чтобы почувствовать этот безграничный голод. Сквозь звуки влажных толчков доносится рыдающий стон. Серёжа весь дрожит, сильно сжимается, прячет лицо в изгибе своего локтя, пытаясь то ли действительно спрятаться, то-ли стереть с щек и глаз слезы, которые солью щиплют нежную кожу. Как только у Разумовского хватает сил на новые слезы. Вцепляясь в наручники до побеления костяшек, он, с жадностью астматика, клочьями хватает воздух, которого катастрофически не хватает, но все это - лишь тщетная попытка унять подрагивающие плечи. Сильный прогиб в пояснице, напряжённый живот - Олег замедляется, замечая абсолютно все. — Серёж.. Ты только что ещё раз кон..? — — Канделябр, Олег. — Серёжа не смотрит, говорит тихо, сипло, почти шепот одними только губами - знает что его услышат. И Волков действительно слышит, давя в себе животное начало продолжить начатое, пристегивая то на поводок с шипастым ошейником, тут же прекращая все свои движения. Только тогда Разумовский ловит чужой взгляд, внимательный, пристальный, казалось, что и без того тёмные глаза Олега обрели ещё большую глубину в сумерках комнаты. Он как-то читал про сухой оргазм и знал, что тот весьма противоречивая вещь, одни в восторге что испытали, другие отзывались, что то было весьма болезненно, неприятно. Но, разбираться что именно почувствовал Сережа не стоило сейчас, ведь стоп-слово есть стоп-слово и Волков повинуется с рычащем недовольством в груди, выходя из рыжего и чуть отстраняясь, тут же откидывая в сторону и игрушку тоже, позволяя тому свободно и беспрепятственно тут же свести ноги в защитной реакции. Разумовский дышит часто, шмыгает носом, скромно выглядывая из своего защитного домика-локтя, смотря прямо на своего партнёра. Пусть и плечи все ещё подрагивают, а глаза полны слез, Сережа спустя какое-то жалкое мгновение, даже не успев прийти в себя, доверчиво раздвигает ноги обратно, ведёт языком по солёными губам, прикусывая нижнюю представляя всего себя, открытого, Волкову. Олег цепляет каждый чужой жест, рычит, казалось бы, вслух, грозно нависая над Сергеем. Сколько же пьянящего доверия в нем. Только одним взглядом, прямой бесстрашный взгляд туманной синевы, Сергей дает разрешение на дальнейший влажный поцелуй со вкусом его собственных слез, пока Олег обильно заканчивает ему на живот, мешая два семени вместе.

***

— Олееж. — устало тянет Разумовский, когда дыхание приходит в норму, а руки свободно лежат на подушках. Тело уже давно пронзила током сильная усталость, сейчас даже говорить было очень лениво, но получив чужое мычание в ответ, он продолжает. — Это было.. Нечто. Но если решишь повторять такое на постоянной основе я откинусь раньше, чем меня заклюют инвесторы. — Олег усмехается, прижимает к груди свое уставшее, рыжее чудо и любовно выцеловывает чужое лицо. Им двоим сейчас надо отдохнуть.