[бракованный дуэт]

Игорь Гром никогда не привязывался к людям. Все начиналось с безобидного секса, как и всегда. Желание плюнуть друг другу в лицо накал страстей превратил в странно-приятное чувство торжества, когда цепкие пальцы придерживали подбородок, а тонкая ниточка слюны медленно опускалась на любопытно подставленный язык. Торжествовал, разумеется, Петя, пока Гром размазывал каплю чужой слюны по налитой кровью головке и нетерпеливо заглатывал. Петя смеялся — а этому всех ментов в Академии учат? — забывая, что у самого диплом того же университета в качестве подставки для кофе и целый набор талантов в постели. Петя, сколько Игорь помнил, всегда смеялся громко, заливисто и по любому пустяку, но не заразительно — наоборот, услышишь этот смех из другого конца коридора, где проходило освидетельствование, и кровь стынет. Он смеялся всегда, даже там, где другим было страшно, дергался, что-то пел, прописывал оплеухи задержанным, оттягивал их поникшие головы за волосы и скалился светящей срок за хранение и распространение улыбкой. Другого Петю Игорь не знал. Знал только того Петю, который одной смс-кой мог выманить куда угодно, если ему захочется потрахаться, будет шмыгать носом, расстегивая ширинку, а на вопрос лишь мотать головой — да мне нос в школе сломали, искривление перегородки, вот и не дышит постоянно, забей, короче, и вставь уже. Игорь, конечно, кивал, послушно стягивал чужие брюки с бельем и больше не задавал вопросов, даже если никогда не видел у Пети капли от заложенности. Кокетству Хазина могла позавидовать любая элитная проститутка, а его прямолинейности завидовали даже местные полковники — так уверенно он мог послать нахуй и так театрально просил где-нибудь зажать и присунуть, а иногда наоборот — крыл хуями со всем актерством и со всей уверенностью тащил за руку в подсобку очередного клуба, чтобы отсосать. С Петей всем было тяжело, быть с ним рядом — все равно, что сидеть на пороховой бочке, знать об этом и терпеливо ждать, когда рванет. Покорно и всесогласно. Игорь быстро привык, втянулся в эту череду быстрых перепихонов и сам стал бегать со спичками по соломенному мостику между их телами — одна простая неосторожность и все вспыхнет. Игорь думал, что рисков нет: к таким, как Петя, не привязываются, с ними не строят планов, от них ничего не ждут. Но нет, знаменитый майор Гром впервые ошибся и осознал это только тогда, когда кофе в кружке начал напоминать цвет этих блядоватых глаз с поволокой, а между пальцев постоянно стало не хватать длинных прядей русой чёлки. Спичка угрожающе приблизилась к соломе шаткого мостика, когда Петя стал оставаться на ночь. Он приходил вечером, как заканчивал с работой, в Громовском клоповнике слышался только этот пробирающий звонкий смех, взаимные шутливые оскорбления и звуки мокрых поцелуев, а потом скулеж, стоны, какие-то ругательства, тягучее «блять, ну пожалуйста» и тяжелое довольное дыхание вечно шмыгающего носа. После рейдов Петя приходил особенно взвинченный: глаза искрят, руки то и дело поправляют укладку, сам весь пропах потом и адреналином и льнет слишком тесно, спеша поделиться вкусом успешного задержания и собственного всевластия. Влажным, соленым, до одури жарким. Утром смеяться и целоваться было уже не с кем. К шести утра подушка ещё хранила аромат дорогого парфюма, но не хранила тепло. Вторая половина разобранного дивана пустела каждый раз так неизменно и так, сука, легко, будто вечером Хазин не придёт со своей идеальной улыбочкой снова. Но он приходил и под утро исчезал опять, только этот терпкий запах его взбалмошности и их секса от простыней служил напоминанием, что Игорь ночевал не один, что не приснилось. Петя появлялся на пороге все радостнее, почти сразу впивался требовательным поцелуем в сухие майорские губы и раздевался по пути до гостиной. Только Игорь с каждым днем был все меньше рад его встречать — одна глупая и почему-то, блять, такая правильная мысль не давала покоя. — Скажи честно, — вдруг начинает Игорь, пока Петя, остывающий после жаркого во всех смыслах душа, ещё не успевает провалиться в недолгий сон под чужим широким боком. Петя не знает, какой вопрос его ждёт, поэтому спокойно поднимает глаза, готовый встретить неизвестность лицом к лицу, да сам дивится собственной смелости. Это все Игорево влияние. — Ты ведь обдолбанный всегда, когда мы вместе? Горечь слов жжет на языке, Гром рефлекторно поджимает губы, смотрит внимательно абсолютно ничего не выражающим взглядом — никакой надежды в голубых глазах, никого эфемерного «пожалуйста, пусть это будет неправдой». Петя в лице почти не меняется, только красиво изогнутые брови как-то грустно сползают уголками вниз. Бедный Пьеро. Он не хотел, чтобы Игорь знал, не хотел, чтобы видел обратную сторону медали — трезвого и разбитого, недолюбленного папой Петеньку Хазина, у которого комплексов в шесть раз больше, чем тех самых талантов в постели. Под тёплым боком каждую ночь так больно свербело в мозгу осознание — такому Пете солнца не сыскать, — поэтому трусливо сбегать с рассветом казалось единственным рабочим для них обоих вариантом. Утром Петя просто жалок: от наркотической и любовной эйфории не остаётся и следа, следы остаются только в ванной — прозрачными каплями с мокрых волос и соленых щёк на чёрном кафеле. Силы нашлись лишь на слабый кивок в покорном ожидании участи — где-то здесь по сценарию его должны за шкирку выпроводить из скрипящей пружинами постели, гостеприимного дома и жизни одного Питерского майора. — Хорошо… Все хорошо. Просто останься до утра, пожалуйста. Я сделаю тебе завтрак. Игорь Гром никогда не привязывался к людям, потому что знал, что не умеет их отпускать. Простит, поймёт, примет изломанным, соберёт по кусочкам, поцелует в лоб и пожелает спокойной ночи, а потом ещё долго будет слушать, как часто шмыгает маленький однажды сломанный нос — на этот раз от слёз облегчения.