[бракованный дуэт]

Гром был лучшим. Его жажда справедливости подогревала желание учиться и зарабатывать знания усердным трудом. Он успевал развиваться сразу во всем — это пошло еще со школы: разряд по шахматам, пояс по каждому виду рукопашных искусств, на которые он только смог записаться в Питере, прекрасный английский с русским акцентом, избирательный вкус в литературе, сплошные «отл.» уже четыре курса подряд, пара верных друзей и чудесная (иногда слишком гиперактивная) синеволосая девушка. И во всем Игорь Гром был первым. Дело всегда было в банальном восхищении и стремлении быть достойным сыном своего отца. Его не стало в середине одиннадцатого класса, сразу после новогодних праздников. Грому тогда было семнадцать, и опеку над ним всеми правдами и неправдами выбил Федор Иванович — не мог он Игоря одного оставить, да и сам с трудом оправился бы от потери, если бы не любящая жена и мальчишка, которому нужна забота. Чтобы в себе не замкнулся, чтобы школу закончил, чтобы стал таким, как всегда мечтал — папиной копией и будущим лучшим следователем Петербурга. Зато Петя… Петя был ураганом. — Рожа твоя довольная бесит, блять, — Хазин пронесся мимо по раздевалке, собирая волосы на макушке в хвост. Рожа у Грома, к слову, была самая обычная, ничуть не светился даже и все комментарии по поводу педиковатой прически держал при себе. Но Петя их во взгляде читал и уже заранее завелся. — Готовь жопу, надеру сегодня к хуям. Как только пальцы закончили возиться с резинкой в волосах, Петя одним жестом коротко изобразил переспективы на ближайшие девяносто минут — ладонью по кулаку. Хазин появился на четвертом курсе Питерской Академии МВД в середине учебного года, и одного этого факта хватило, чтобы понять, что мальчик родился с золотой ложкой или с чем-нибудь размера посолиднее в жопе, иначе никак было не объяснить не то, что его приняли за полтора года до окончания программы, не то, как он себя вел. В первые же пару часов после появления, его фигура уже обросла слухами — это сыночек генерал-лейтенанта МВД, Юрия Андреевича Хазина, проблемный, до чешущихся кулаков начальственно-педагогического состава своевольный, но лучший на своем курсе, а в Питер сослан на исправление — глядишь, взвоет, домой запросится, покладистым станет, лишь бы в родную Москву к кутежам и утехам вернули. Быстро стало понятно, что все эти перешептывания были правдивой историей, однако домой Хазин не спешил. Это стало своего рода челленджем — завоевать трон, корону и мантию в новом коллективе. Питерские были другими, Питерские сюда пришли сами, их за шкирку никто в вуз не запихивал, они все один к одному равнялись на Грома и искали справедливости. Это их потом служба окунет в реальный мир, покажет, где кумовство, где крыша, где взятки, замарает аккуратные синие воротнички грязью суровой реальности, прожует и выплюнет работать обратно — уже не за мир во всем мире, а за хлеб с маслом и отпуск любимой жене. Петя это по своему опыту знал — всегда наглядный пример был перед глазами, — поэтому с Грома взбесился с первой же секунды. Во всех остальных ощутимо плескалось сомнение, и внутренние весы колебались в дисбалансе — это они сейчас на стороне Игоря держатся, а чуть что — сломаются и свалятся одной тяжелой чашей вниз, надписи «справедливость» на которой не будет. У Грома не было весов — он гранит, кремень, сталь и все, что там еще есть в этом списке непробиваемых материалов. А может, просто тупой или святой, ебучий романтик, для которого служба — рай идиота, несмотря на то, что и сам наверняка успел наслушаться отцовских историй (да, Петя сразу же справки навел). В общем, они невзлюбили друг друга с первого взгляда. Дружный коллектив, сплоченный четырьмя годами непрерывного обучения, раскололся на два лагеря, которые теперь занимали места по разные стороны одного футбольного поля. Свисток прозвучал оглушающе, они оба капитаны: Хазин — нападающий, Гром — защитник. Весенняя прохлада остужала мокрую от пота разгоряченную кожу, щеки пылали, мышцы и горло жгло от бега и крика, майки липли к телу, а глаза бешено горели, следя за мячом, своими ребятами и противниками. После первого тайма они грызли друг другу глотки зубами, но удаленно — взглядами сверлили с разных скамеек, команда не пускала, нужно было обговорить стратегию. После второго тайма Гром не выдержал и за шкирку заталкивал заливающегося гадким хохотом Хазина в раздевалку. Одногруппники разнимать сцепившихся не торопились — Петя по пути головой мотнул: все нормально, это просто охуенно смешно, дайте насладиться. Он правда упивался — причем не столько (незаслуженной по мнению Игоря) победой, сколько реакцией Грома. Ну разве не приятно довести почти двухметрового зверя до белого каления? Петя смухлевал на последней минуте ничьей — кто-то из девчонок со скамейки отвлек товарища физкультурника, а Хазин воспользовался моментом, грубо толкнул одного из команды Грома и пасанул прямо по воротам. Ебучий Петр, блядь, Хазин. Препод даже разбираться не стал, свистнул, махнул рукой, присудил победу его команде и на этом закончил пару, будто ему и дела никакого не было. А ему, в общем-то, действительно не было. Гром буквально рычал, голос после длительного бега сел, каждое слово цеплялось за огрубевшие стенки горла, царапалось об острые шипы внутри и вылетало Пете в уши ядовитым плевком. — Ты вконец охуел, Хазин?! — Игорь тяжело дышал, пялясь на довольного привалившегося к своему шкафчику Петю. — Тебе никогда не рассказывали, что такое «честная игра», не?! Ты кому этим что доказать хочешь, а?! Хазин ржал, едва пополам не сгибаясь. — Тебе доказать хочу, дядь, — он поперхнулся смехом, через силу поднимая глаза, хотя сам головой был где-то на уровне чужого пупка, — что ты еблан последний, понял? Честностью своей подтереться можешь, нахуй она никому не уперлась. И снова заржал под гогот своих ребят из команды. Гром, до этого просто возмущенный поведением, теперь истинно кипел, только пар из ушей не валил для полноты картины, а потом рявкнул так, что, будь ребята псинами, поджали бы хвосты и уши. — Быстро вещи схватили и нахуй пошли отсюда! — Игорь смотрел волком, и такого взгляда не решались ослушаться даже хазинские подпевалы — помнили еще рев бывшего вожака. Долгую минуту, что парни собирали вещи и один за одним вываливались из раздевалки мыться по своим общагам — спасибо хоть пара последняя, — Гром пытался прийти в себя, но лисий взгляд черных глаз напротив не давал — смотрел, так и говоря: утютю, какой грозный, ну и что ты мне сделаешь? что ты мне сделаешь, а? Как только дверь за последним игроком с хлопком закрылась, Игорь тут же пустил пальцы в мокрые отросшие пряди затылке и с силой потянул вниз, заставляя Петю всего вскинуться, вытянуться навстречу и поднять взгляд на раскрасневшееся от адреналина лицо сокурсника. — Фу, как грубо, Игорёк, — Хазин наигранно дул губы, а загребущими пальцами уже вцепился в край спортивных шортов, за пояс подтягивая Грома поближе к себе. Чужое колено вписалось между слегка разведенных ног, а бедро смелым жестом вжалось в пах. — «Готовь жопу, надеру сегодня к хуям?». Не дохуя ли хочешь? — с насмешкой передразнил Игорь и лишь головой качнул, прежде чем за волосы оттянуть Петину голову вбок и губами вжаться к его шее, слизывая пот с кожи так голодно, будто тот был водой в пустыне. Солено, на языке неприятно, зато так сладко слуху, когда Хазин отозвался сорванным вздохом — да, вот так. Вторая рука помогала оттягивать резинку одежды вниз, высвобождая член из-под ткани белья. Петя зеркалил. — Ну помечтать же не вредно? — Хазин зашелся новым вздохом, улыбка на губах дрогнула, когда зубы вцепились в перекат плеча сквозь майку — так следов не останется, — а пальцы огладили сразу обе головки, мешая друг с другом естественную смазку — свою и чужую. Хорошо было. С Игорем всегда было хорошо. С первого дня, после первой драки, с Игорем Громом было охуенно. Трахаться, но не разговаривать. А Гром и молчал. Похуй ему было, выяснять отношения из-за банального мухлежа на поле больше не хотелось, зато выплеснуть скопившееся напряжение — очень даже. На ладонь сплевывал грубо, оба члена обхватывал так, будто всю жизнь только этим и занимался, хотя на самом деле научился только после пары подобных пятиминутных раз с Петей. Тот наставлял, учил, подсказывал, а Игорь бесился — без тебя справлюсь, — потом понял, что не справится и позволил себе прислушаться к раздраженному шепоту. Петя тогда дрожал так, как никогда в жизни, что колени больше не держали, зато держали сильные руки. Поцелуев в шею было мало, хотя Петя поначалу честно пытался целовать и покусывать в ответ, но доставал ровным счетом только до ворота футболки, о который неприятно терся своим кривым носом. Зато головкой о головку терся куда приятнее, смело подаваясь бедрами, чтобы толкнуться в чужой кулак. Пальцы не смыкались до конца, слюны и смазки было мало, но и этого все равно хватало — они наслаждались моментом, жаром горячих от игры и возбуждения тел, языком в поцелуе мазали без разбора, кусали губы, воевали за инициативу, пальцами цеплялись — один в волосах, второй за плечи, — шепотом делились: ты охуенный такой… бля, Игорь, еще… да… быстрее, ну пожалуйста, сука… не кусай, следы останутся… похуй… я тебя так ненавижу… О честности в этой стране никто не говорил. Даже Игорь, каким бы праведником ни считался, безбожно врал: Петю, блядь, Хазина, он обожал.