Цена смерти

      Прошло целых пять лет с тех пор, как Альсина приехала в городское поместье семьи Петраке. Ей уже тридцать лет, однако её лицо практически не изменилось, лишь подойдя близко к зеркалу, женщина могла различить несколько морщин вокруг рта.       Семья Петраке когда-то была дворянской, однако теперь они не могли позволить себе огромный штат слуг, как это было в её родном замке. Семья военных в годы войны процветала, но сейчас работы не было, и жилыми помещениями были лишь пара комнат в огромном доме.       Ей было трудно в первое время без прислуги, и даже несмотря на все упрёки и недовольства миссис Петраке, Альсина наняла себе одну гувернантку на те деньги, что высылал ей отец.       Город был живым и шумным, аристократка к такому совсем не привыкла. Здесь было много инноваций - того, что раньше она никогда не видела, однако это всё её совершенно не приводило в восторг. Обстоятельства её замужества до сих пор ставили в рамки, запирали все чувства в клетку. Она никогда не ходила на прогулки со всей семьёй, лишь со своей гувернанткой, либо с мужем - всего пару раз в год, ради приличия и от дурного взгляда старшей миссис Петраке, смена отношения которой к своей невестке произошла значительно быстро после приезда в город.       Альсина никогда не собиралась прогибаться под эту нахалку, поэтому зачастую можно услышать словесные баталии в гостиной. Свекровь постоянно начинала придираться к ней. В основном, из-за того, что она не могла родить её сыну наследника. Ребёнка у неё так и не появилось за эти пять лет, она даже не могла забеременеть. Возможно, она бесплодна, - так думали все. Но аристократке это приносило лишь радость по многим причинам: она не шибко хотела иметь детей от своего мужа, а ещё её возможная бесплодность сократит пребывание в этой семье на много лет. Леонард мог потребовать развод в любое время, однако этого не происходило, и женщина упорно ждала тех дней, когда наконец сможет вернуться домой.       За всё время они с отцом обменялись всего парой писем, в основном - это были поздравительные послания на рождество и именины. Она всегда искренне радовалась письмам от отца, потому что это было единственным родным кусочком в этом шумном месте. Она бережно хранила все светлые листки бумаги в своём письменном столе, иногда перечитывая их глубокой ночью после проведённого времени с мужем в постели. На её шее всегда висел тот самый кулон с портретом матери, к которому женщина тоже обращалась в трудные, совсем невыносимые моменты. У неё также появилась привычка курить, и в её комнате завелось парочка курительных трубок с красивыми резными футлярами. И каждый вечер перед ужином Альсина, держа в руках мундштук, читала книги и газеты, заботливо поданные гувернанткой по имени Лиза.       Лиза была совсем юной девушкой лет двадцати. Её светлые волосы редкими прядями выглядывали из-под белого чепчика, который она постоянно носила, даже тогда, когда Альсина подарила ей пару простых платьев лёгкого покроя, вместо того, в чём была камеристка при первой их встрече: в заношенном, замызганном платье в клетку. Лиза была из города, и как все простые городские девушки не из высших сословий была вынуждена найти работу. Аристократка с радостью приняла её: простую, неизбалованную и милую девушку.       Лиза стала для неё чем-то большим, нежели простой служанкой: только ей женщина могла поведать немного о всех печалях и горестях, находясь в поместье Петраке. Гувернантка даже обращалась к ней, как к мисс Димитреску, когда они находились наедине, за что аристократка была ей очень благодарна. Женщина часто рассказывала Лизе о замке, и том, что заберёт её с собой непременно, когда развод наконец состоится.       А пока что она учила Лизу многим вещам, которые обычно могли делать слуги в её родном доме, и даже большему: вышиванию, этикету. Юная девушка, которая шла в агентство по предоставлению услуг камеристок, устроившись на работу, совсем не представляла, что её первым работодателем будет такая леди. Женщина быстро завоевала её сердце своей аристократической красотой, манерами и отношением к жизни. Леди была умной, она делилась столькими интересными вещами, вычитанными из стольких книг, сколько Лиза не видела за всю свою жизнь.       Так случилось, что бедная госпожа стала заложницей несчастного брака. Хотя, если бы этот брак был только несчастным между мужем и женой, леди чувствовала бы себя намного лучше, чем сейчас. Гувернантка осознавала, что миледи Димитреску печалит это поместье семьи Петраке, этот город, который с каждым годом всё больше и больше наполнялся военными. Даже словесные перепалки со свекровью не так давили на женщину: у неё всегда находился ответ для парирования каких-то глупых претензий. Мисс Димитреску не лезла за словом в карман, и ей всегда удавалось ловко затыкать миссис Петраке, которая к тому же и боком относилась к Лизе за то, что невестка посмела нанять служанку, сохраняя аристократические порядки в ставшем военным поместье. Но Лиза наполнялась внутренними силами, видя, как леди не унывает.       В первое время, когда Альсина наняла служанку (а это случилось практически сразу по переезду в город), гувернантка могла заметить, как женщина страдает. Особенно она выходила подавленной из спальни мужа поздно ночью. Лиза догадывалась, что миледи неприятны эти ночи, но поделать с этим она ничего не могла, лишь приободрить госпожу. Альсина лишь кивала ей в ответ, вымучено улыбаясь, и открывала кулон с портретом матери, подолгу рассматривая его. Лиза постоянно накидывала на её плечи тёплую шаль, ибо аристократка любила открывать окно холодными ночами, сидя лишь в одной тонкой просвечивающей тело сорочке.       И вот в этот раз опять леди ушла после ужина и ванны в спальню к мужу, оставляя юную Лизу в своём кабинете. Сейчас был поздний июнь, на улице повсюду цвёл тополь, который отбрасывал неприятный пух, вызывая аллергию у большинства горожан. Да и назойливый тополиный террор стал причиной частой уборки в домах, чем сейчас Лиза и хотела заняться в кабинете мисс Димитреску, пока та отсутствует.       Альсина же зашла к мужу в спальню, который, несомненно, возмужал с их первой встречи. Его подбородок и верхнюю губу покрыли тёмные усы, но во взгляде до сих пор читалось то, что женщина просто не выносила: неуверенность, стыд, смущение. Всякий раз, когда они пытались зачать ребёнка, Альсина чувствовала себя униженной, нежеланной и растоптанной. Однако менять что-то в этом она не желала, пусть будут мучаться все, пусть ребёнок не родится, пусть они разведутся, - эти мысли яростно жгли ей где-то в голове, под коркой, когда она, полностью голая, отворачивалась от своего мужа на другой бок, совсем не прикрываясь одеялом. Она так и лежала, не смея повернуться обратно, отвергая Леонарда, который никогда не смел прикоснуться к ней сам, заговорить или сделать приятное, подарок, например, не по нашёптыванию нахальной миссис Петраке, а по своему желанию.       В их первую ночь ей было больно. Кажется, её муж так и не смог довести дело до конца в тот раз. Но ужасная боль после ночи никуда не делась и ей пришлось пару дней отдохнуть в своей спальне, прежде чем прийти снова. Все последующие разы ничем не отличались: боль, смущение и унижение. Но когда леди уже привыкла, начиная что-то ощущать, какие-то приятные позывы где-то там внизу, о чём раньше было даже мерзко думать, Леонард уже слезал с неё, словно с заезженной кобылы, и с тяжёлым вздохом перекатывался на соседнюю часть кровати. Альсина поджимала губы, ей хотелось плакать, но лить слёзы в этом доме она себе не позволяла.       Однако мужчина со временем стал замечать, как его жена красива, особенно, когда в приглушённом свете ночного светильника, кожа женщины соблазнительно блестит, или как сверкает серебром кулон на впадинке между грудями. Он любовался, но прикасаться не осмеливался, чувствуя, как его жена постоянно раздражена.       - Сегодня я не хочу, - вдруг тихо сказал Леонард, когда Альсина начала снимать своё платье. Она смерила вопросительным взглядом мужчину, который, сгорбившись, сидел на своей половине кровати. Он до сих пор был одет в уличный пиджак и обувь. Женщина знала, что сегодня они куда-то ходили с мистером Петраке. На какой-то очередной ужин, устраиваемый в каких-то военных кругах, и поэтому ей пришлось сегодня сидеть за столом вечером один на один со свекровью.       - Что-то случилось? - спросила Альсина, натягивая лямки своего тонкого ночного платья обратно. Леонард понуро смотрел на носки своих туфель, волнительно теребя обручальное кольцо на пальце.       - Говорят, на границах неспокойно, - начал он, и женщина сразу поняла, что мужчина скажет дальше. Её сердце яростно забилось, ожидая дальнейших слов. - Мой отец под давлением главы гвардейцев согласился отправить меня на север, на границу с Полонией.       Вот он, пришёл радостный час. Леди облизнула губы, стараясь не показывать, как в тот же миг в её душе зародилось счастье. Еле сдерживая улыбку, она присела рядом с мужчиной.       - Знаешь, рано или поздно, это должно было произойти... - Альсина облокотилась на плечо мужа, что, наверное, раньше бы никогда не позволила себе сделать. Леонард, не чувствуя подвоха, взял ладони своей прекрасной жены и сжал их тёплой хваткой.       - Ты права, только не хочется оставлять тебя здесь одну, - слова были искренними, и женщина даже немного поубавила свой пыл, вдумываясь в то, что сказал мужчина.       - Когда ты уезжаешь? - аристократка высвободила свои руки, чувствуя, как радость сменяется смущением.       - На границу первую подмогу отправляют уже в эти выходные. И, кажется, я буду среди этих «везунчиков», - мужчина засмеялся, почесав под носом, разглядывая жену, желая увидеть в ней что-то, что, возможно, покажет ему, как небезразлична эта холодная аристократка. Но он увидел лишь поджатые губы, кончики которых то и дело подрагивали в желании взметнуться вверх, и он всё понял.       - Ты можешь возвращаться к себе, - сказал мужчина, вызывая в своей жене противоречивые чувства. Она взглянула на мужа, который с грустной улыбкой взирал на неё.       Ей впервые стало жалко его, однако свою свободу леди ставила на первое место. Альсина, часто заморгав, встала и направилась к двери.       - Спасибо, - тихо бросила женщина, прежде чем закрыть дверь. Раздавшийся хлопок отозвался где-то в голове у обоих, у жены это был будто громкий гром, извещающий о скорых переменах, а у мужа - словно гвоздь, последним ударом забитый в деревянную, только что вырезанную крышку гроба.       Женщина босыми ногами побежала обратно в свою комнату, в кабинете которой гувернантка только-только намочила тряпку, чтобы наконец протереть быстро скопившуюся за пару дней пыль. Вид растерянной и одновременно радостной леди удивил её, вызывая самое настоящее детское любопытство.       Женщина пожелала сперва переодеться во что-то менее открытое и только потом, усевшись на кожаном кресле и закурив, рассказала Лизе о приятных известиях. Но какой бы сопереживающей Лиза не была, юной гувернантке было страшно смотреть на такую радостную мисс Димитреску, которая только от одной мысли, что её ненужный, навязанный отцом муж может погибнуть на границе, защищая их страну. Это было так страшно, Лиза испугалась дикого огня, что горел в изумрудных глазах аристократки. Девушка сжала губы, не зная, что и сказать.       Альсина, увидев, как её служанка совсем не радуется хорошим новостям, спросила:       - Да что не так? - её брови свелись к переносице, а в голосе послышалось негодование.       Но Лиза знала, что миледи будет огорчена её настоящим мыслям, поэтому ответила, беря мокрую тряпку обратно в руки:       - Что будет, если господин Петраке выживет? - девушка подошла к подоконнику, что находился позади сидящей за столом леди.       - Это навряд ли. Что-то подсказывает мне, что эта семья скоро развалится, чего я давно искренне желаю всем своим сердцем, - уверенности женщине было сейчас не занимать. Лиза видела, что хозяйка сейчас совсем другая: привычная прямая осанка, неспешные движения, но она будто сияла изнутри, что делало леди несомненно живее, чем когда-либо с их первой встречи.       Служанка даже не знала, что ей ответить. Она всегда была порядочной верующей девушкой, и слышать такое из уст умной леди... Это вселяло в её сердце страх. Альсина продолжала облегчённо вздыхать и улыбаться, пока не поймала, что тишина, воцарившаяся в кабинете, начинает нагнетать. Женщина развернулась полубоком и с прищуром взглянула на девчонку, сделав очередную затяжку из курительной трубки. Её зубы сжались, так что мышцы выступили на скулах, от осознания, что Лиза может её осуждать. Она резко поднялась со своего места, радость сменилась гневом так стремительно, что женщину и без того привело ещё и в раздражение.       - И что ты думаешь, услышав мои слова? - аристократка с силой развернула к себе испуганную гувернантку. - Что я эгоистична, плоха?       - Нет, что вы, миледи, - Лиза смотрела ей прямо в глаза, в которых можно было прочитать страх и ... Жалость?       Альсина сжала плечи девушки, которая была ниже её на пару дюймов, и сквозь зубы процедила:       - Не смей на меня так смотреть, будто ты всё знаешь! Ты ни черта не понимаешь, тебе не приходилось прожить ту же жизнь! - она сорвалась на крик, выплёскивая все свои накопившиеся чувства. - Да, я плохая! Да, я эгоистка! Но только так я могу смотреть в лицо своей судьбе, которая превратила мою жизнь в настоящий кошмар...       Вдруг у леди потемнело в глазах, и она от испуга оборвала свою речь, хватаясь теперь за руки гувернантки, чтобы не упасть. Странная внезапная слабость накатила на неё, и она медленно опустилась обратно в кресло, чувствуя как тёплые и немного шершавые руки придерживают её в ответ.       - Миледи, вам плохо? - спросила взволновано Лизи.       - Уйди... - мисс Димитреску легла на стол, положив голову на сложенные руки. - Прошу.       Лизе не хотелось оставлять госпожу в таком состоянии, потому что она не могла не переживать за свою леди. Но девушка всё же подняла с пола тряпку, которую уронила, испугавшись, взяла железное ведро с водой и удалилась из комнаты, оставляя леди в наедине с собой.       Сейчас в Альсине горел самый смертоносный пожар внутри, сжигая что-то. Она чувствовала, как вся её грудь пылает. Почему-то жалость в глазах Лизи заставила её сомневаться в своей радости. Но это был настоящий триумф для неё за эти пять лет - ничего она так не ждала, как повода, чтобы поскорее вернуться домой, в родной замок, к отцу, в конце концов, который был уже достаточно преклонном возрасте.       Она вдруг резко подняла голову, в шоке смотря прямо перед собой. Осознание того, что она может быть похожа на свою мать начало рвать её мозг в клочья. Неужели Альсина могла быть настолько одержима одной идеей, чтобы пойти на что-то радикальное? Женщина снова закурила, размышляя над ситуацией. Ей хотелось, чтобы это было правдой - она права и не оправдывает себя, когда подумала, что всё это ради неё самой, а не кого-то другого, кого-то важного в её жизни, как, например, собственный ребёнок.       Сейчас в её жизни не было никого настолько драгоценного. Может быть, любовь к отцу и жила до сих пор в её сердце, но она уже давным-давно тлела, собираясь вот-вот угаснуть. Мать умерла, когда ей было десять, никого не осталось. Только она. Конечно, ей из раза в раз хотелось плакать от таких мыслей, но больше Альсина не будет попусту лить слёзы. Никто и никогда их не увидит, даже невидимая судьба-злодейка, которая возможно наблюдает за ней постоянно, иначе никак нельзя объяснить этот рутинный ад в городском поместье семьи Петраке.       Она взглянула на абажур настольной лампы, что был полностью покрыт пылью. За окном была ночь, пора бы отправляться спать, но Альсина продолжала сидеть, чувствуя, как её голые ноги постепенно мёрзнут. Аристократке хотелось вспомнить родной замок, и она вспомнила свою спальню, единственное окно там, за которым постоянно пели иволги летом, а зимой - снегири. Как она постоянно зажигала свечи, ибо боялась темноты. Сейчас она уже этого не делает, да и теперь она считала глупым этот страх. В детстве ей казалось, что в таком огромном замке просто не может не жить такой же огромный монстр, который обязательно придёт именно за ней. С возрастом она поняла, конечно, что никаких монстров не существует, но искоренить то, что засело в твоих мыслях с самого детства - невозможно. И к тому же в этой спальне была умерщвлена её мать, леди этого огромного замка, который не пощадил даже её.       Сейчас Альсина осознавала, что ей, несмотря на все страхи, как никогда раньше хотелось домой. Однако, вспомнив жалость в глазах гувернантки Лизи, женщина подумала, а не поторопилась ли она с выводами о скорой смерти мужа, может быть ей придётся провести ещё столько же лет в этом месте, полном всего самого отвратительного для неё, пока женщина не сможет наконец уехать домой в качестве вдовы Петраке?       Отгоняя такие угнетающие мысли прочь, она наконец отправилась в спальню, моментально провалившись в сон, как только её голова оказалась на удобной подушке, а ноги немного обогрелись под одеялом.       На выходных, в воскресный день Альсина стояла на перроне, провожая своего мужа на военные границы, и под взглядом старшей миссис Петраке говорила лживые её сердцу слова о том, что будет надеяться на скорое возвращение и ждать, как это делают все благочестивые жёны. Но по глазам Леонарда можно было прочитать, что он с самого начала раскусил её обман. Мужчина с грустной улыбкой позволил себе поцеловать женщину в румяную щёку без единого изъяна. Потом он отошёл к матери и отцу, оставляя Альсину чуть в стороне. Миссис Петраке не могла не проронить пару слёз - это точно, но пожилая женщина почти рыдала на всю платформу, приковывая взгляды всех, кому не лень было смотреть на «душераздирающую» семейную сцену разрыва.       Из её груди вырвался тихий смешок. Вообще-то, каждый, кто узрел подобное, наверняка покрутил бы головой у виска, так как отправлять своих сыновей на военные операции было обычном делом в настоящее время. Тем более настроения, что сейчас ходили по стране, были радикально патриотическими, что выдавали отправку на фронт, как за гордость служения родине. И то, как рыдала миссис Петраке, совсем не говорило о её гордости за сына, отправляемого на границы с Полонией.       Когда поезд наконец тронулся, унося многих молодых мужчин в военной форме на север, Альсина решила, что прогуляется по городу в компании Лизи. На улице была хорошая погода: не очень жарко, и не очень холодно. Солнце ярко светило, изредка скрываясь за облаками.       Лиза сказала, что нужно зайти в ателье, там леди пошили пару новых нарядов, поэтому после городского парка, где они провели почти весь оставшийся день по просьбе женщины, которая не хотела отправляться сразу же в «душное» поместье, они заехали ещё и туда, забирая пару больших свёртков.       - Взгляните, миледи, - Лизи открыла первый бумажный мешок и вытащила оттуда белоснежные брюки. Сразу по приезду леди приказала распаковать всю одежду. Женщина очень щепетильно относилась к своему внешнему виду, и Лизи понимала, что душа аристократки всегда останется жить в госпоже, что бы с ней ни случилось, и куда бы она не попала и в каких обстоятельствах.       - Что это такое? - спросила удивлённо Альсина.       - Брюки, - ответила гувернантка, широко улыбаясь.       - Я вижу, но что они делают среди того, что я заказывала?       Альсина всегда покупала платья: пышные и нет, с длинными рукавами или без, в пол или чуть ниже колена, - самые разные под все случаи жизни. Но только платья были в её повседневном арсенале на выход. Ей была чужда новая мода на брюки, которая возникла совсем недавно. Многие женщины, подражая своим мужьям, начали надевать штаны. Военное время не щадит никого, даже бедных женщин, - думалось Альсине, которая рассматривала вельветовые белые брюки в руках гувернантки.       - Ну же примерьте их, мастер Дэнуц отдал это мне со словами, что постоянным клиентам полагаются подарки за счёт заведения. - Лизи сама крутанулась вокруг зеркала, примеряя на себя явно большой под длине предмет одежды.       Альсина сдалась под уговорами весёлой Лизи. Девушка вела себя так, будто госпожа не кричала на неё и не выгнала вон вчерашней ночью, и женщина, увидев утром, что служанка ведёт себя, как обычно, решила тоже немногословно забыть обо всём, оставляя эту острую тему между ними. Всё-таки Лизи - единственная, кто поддерживает её сейчас.       - Мастер Дэнуц сшил всё по вашим размерам, - раздалось за ширмой, когда Альсина откинула наверх тяжёлую ткань летнего платья. - Так что этот подарок должен быть вам впору!       Женщина осталась в одной прозрачной тонкой тунике, чуть прикрывающей её ягодицы. Она нащупала вельветовые брюки, лежащие на стуле рядом с ней и надела их, смерив предмет одежды негодующим взглядом, - нельзя было принимать того, чего не понимаешь. Однако она была удивлена, как же легко штаны обволокли её ноги, и было так странно ощущать, как ткань плотно обхватывает бёдра.       - Это так странно, Лизи, - обратилась женщина к гувернантке, выходя из-за ширмы, за которой сразу располагалось зеркало в полный рост.       Леди не спешила рассмотреть себя, пуговицы на брюках поддавались нехотя, и она еле застегнула первые три, а оставшиеся две никак не хотели входить в прорезные петли.       - Да что за чёрт? Это точно мой размер, Лизи? - спросила леди, резко вдыхая и втягивая живот, чтобы ещё раз попытаться застегнуть пуговицы.       С яростью всплеснув руками, Альсина наконец выпрямилась, и то, что она увидела в зеркале ей совсем не понравилось. Женщина всегда считала себя стройной, но сейчас белоснежная ткань обтягивала её так плотно, что казалось, будто она самая толстая женщина на свете. Живот выпирал над незастегнувшимися пуговицами, и от этого вида леди отвернулась спиной к зеркалу, уходя обратно за ширму.       - Больше не приноси мне подобной чуши! - воскликнула Альсина, снимая с себя странную вещь. Но вот Лиза удивлённо взглянула на ширму, за которой скрылась хозяйка, держа в руках бирку, где чернилами были аккуратно выписаны цифры с тем же размером, что и на платьях, которые она уже успела распаковать. Но девушка отбросила бирку в сторону, посчитав, что по какой-то неизвестной причине мастер из ателье мог действительно ошибиться и сшить одежду уже, чем следовало бы. «Ведь так?» - спросила у себя Лизи, продолжая выслушивать недовольные возгласы госпожи.       Но всё оказалось совсем не так, как представлялось юной Лизи. Сначала девушка отметила, как госпожа часто нервничает по пустякам. Перепалки с миссис Петраке стали для аристократки сущим кошмаром, если раньше она всегда сохраняла холодность, то сейчас леди не могла не швырнуть какой-нибудь предмет интерьера прямо на пол, взвыв в порыве ярости. Мисс Димитреску стала очень и очень эмоциональной.       Альсина и сама заметила, как её «штормит», но не могла справиться с чувствами, что рвались из неё моментально. Она долго была не в силах понять, что не так.       Когда женщина принимала ванну в один из вечеров, прошло уже десять дней со дня отъезда мужа. Спустя трое суток от него пришли первые вести. Он отправил телеграмму экспресс-почтой, что использовалась военными. Вести немного разочаровали Альсину, так как муж отзывался, что на границе относительно тихо и мирно, и возможно его скоро отправят обратно за ненадобностью в лишних солдатах. Настали первые числа жаркого июля, который не щадил никого. Если в замке летом было прохладно, да так, что иногда приходилось даже топить камины, то городское поместье нагревалось моментально, не успевая остыть прохладной ночью. Но кое-что беспокоило женщину сильнее, давая понять, что она всё-таки не бесплодна.       - Лизи, - она обратилась к девушке, что стояла сзади и расчёсывала ей мокрые волосы деревянным гребнем. - Вызови врача завтра утром.       - Вам нехорошо, миледи? - спросила обеспокоенно гувернантка, оторвавшись от своего занятия и взглянув на женщину.       - Думаю, ты и сама всё прекрасно поняла, - Альсина хмыкнула.       Кровь уже давно не покидала её тело, и странная задержка затянулась. Леди не была глупа и не строила воздушных замков по поводу того, что это всё случайности, которые совпали в одно время.       - Я беременна, - сказал женщина, её слова эхом раздались в маленькой ванной комнате, создавая у неё в голове эффект оглушения.       Гувернантка, поджав губы, отложила гребень и присела на бортик ванны.       - Вы разве не рады? - спросила девушка, взглянув с радостью в глазах на госпожу, желая её ободрить.       - Я не знаю, Лизи, - Альсина встала, не желая продолжать выводящий её на чистую воду разговор. Даже юной Лизе не следовало сейчас знать, что творилось у неё на душе.       Окно в её спальню было открыто, когда она лежала всё ещё мокрая после ванной в одном халате. Воздух уже не был таким затхлым и горячим, как днём, поэтому мисс Димитреску спокойно лежала на одном боку. Она позволила себе не застёгивать халат, чувствуя как прохладный ветерок обдувает её ноги, живот, грудь и далее - шею. Полуоткрытые глаза расслабленно смотрели куда-то в стену, но Альсина однако долго на что-то решалась. Наконец женщина перевернулась на спину и присела, опёршись о мягкую перину больших подушек. Леди подняла руку, но сжав ладонь в кулак, она посмотрела на свой живот, отмечая для себя, что тот всё-таки стал больше, чем каким она привыкла его видеть.       Аристократка медленно опустила руку, проводя ею по мягкой светлой коже в районе пупка. Там, внутри её чрева, уже расцвела самая настоящая новая жизнь. И это был её ребёнок, всё-таки её, о котором она мечтала пару лет назад. Но женщина перестала желать появления собственного дитя на свет, когда глава рода Димитреску соврал семье Петраке о том, что у неё нет никакой болезни, и тогда Альсина поняла, что роды для неё могут закончиться плохо даже при наличии знающего о её недуге врача.       Аристократка продолжала гладить живот, пока не почувствовала совсем крохотное шевеление внутри. Сначала она испугалась, негромко ойкнув, но шевеление повторилось - совсем незначительное, едва заметное. Альсина тяжело воздохнула, осознавая, что ребёнок уже мог шевелиться, давая знать о себе своей матери, что он жив и растёт каждый день.       - Почему сейчас? - спросила женщина, вновь кладя руку на голый живот уже чуть нежнее.       Теперь ей придётся думать не только о себе, но и ещё о дитя, который родится скорее всего в конце зимы-начале весны, - Альсина уже подсчитала. Она прогнала все мысли прочь об убийстве нерождённого младенца, всё-таки леди не настолько жестока, чтобы умерщвлять собственного ребёнка, однако ей претила мысль, что он может стать причиной её пожизненного заключения в семье Петраке.       - Нет, - отгоняя все дурные мысли прочь, женщина помотала головой в разные стороны. - Я справлюсь... Мы справимся.       Стоило ей только осознать, что она беременна, и, кажется, в ней появились материнские инстинкты. Женщина уже рвалась защитить дитя ото всех: от нахальной семьи её мужа, от жестокого мира, и даже от своего отца, который мог заиметь и свои планы насчёт предполагаемого наследника рода Димитреску.       На следующий день доктор пришёл к обеду - это не удалось оставить в тайне от старшей миссис Петраке, которая с любопытством стояла у дверей своей невестки рядом с Лизи.       Врач подтвердил все догадки, и как оказалось, леди носит ребёнка уже почти два месяца, судя по тому, что плод внутри неё уже может толкаться.       - Вы чем-то больны? - задал вопрос доктор, записывая данные в свою кожаную тетрадь, то и дело поправляя круглые очки.       - Нет, - ответила Альсина, сжав край одеяла, напрягаясь всем телом. - Я полностью здорова.       Ответив так же, как её отец пять лет назад, леди дала себе слово, что просто продолжает умело скрывать ложь от нахалки, что топчется за дверью в её спальню.       - Ваш возраст уже довольно поздноват для рождения ребёнка, и тем более вас ждут первые роды, которые будут самыми болезненными. - врач вынес неутешительный вердикт, сделав пару последних взмахов ручкой и, сняв очки, взглянул на женщину, сидевшую на кровати. - Поэтому вам нужно с особой регулярностью быть под присмотром врача.       Доктор дал ей ещё пару указаний насчёт её здоровья и здоровья ребёнка, и удалился, о чем-то ещё поговорив с хозяйкой поместья на выходе. Альсина тяжело вздохнула, думая о том, что пришли самый тяжёлые дни в её жизни.       Когда наступила осень, Леонард ещё не приехал домой, хотя в каждом письме писал, что вот-вот его и пару таких же солдат отправят обратно. Судя по строчкам на бумаге, он был очень рад скорому рождению наследника. Миссис Петраке, кажется, перестала придираться к своей невестке с того самого дня, как узнала о том, что у неё будет внук или внучка. Альсине пришлось покупать каждый месяц новые платья, ибо живот рос очень стремительно, и вся одежда, ушитая точно под её размер, уже была для неё мала. Сейчас все её наряды были свободными, чтобы не стеснять движений.       - Вам очень идёт, - говорила Лизи, ставя чашку горячего чая на прикроватную тумбочку.       И вправду, леди шла даже беременность. Женщина смотрелась по-своему прекрасно в этих бесформенных платьях, ткань которых натягивалась вокруг её живота. С каждым месяцем леди всё больше привязывалась ещё к нерождённому дитя, иногда, даже пересилив собственное смущение, тихо что-то нашёптывала перед сном, держась за живот. Лизи, убираясь либо в шкафу, либо в кабинете аристократки, знала что та поёт колыбельные, и это состояние хозяйки приводило в лёгкий восторг и умиление. Девушка знала, что суровая и непоколебимая женщина может быть такой: нежной и ласковой.       Несомненно, Мисс Димитреску будет отличной матерью - Лиза удостоверилась в этом, наблюдая с какой щепетильностью та выбирает первые вещи для дитя. В их дом тогда пришёл торговец, разложив все указанные в письме предметы, и леди выбирала, придирчиво рассматривая ткань. Конечно же, она не была в восторге. Находясь женщина сейчас в замке, её отец непременно позаботился бы обо всём самом лучшем, но выбирать не приходилось, и аристократка отобрала пару вещей из хлопка, мягких, подходящих для новорождённого малыша. Тогда Альсина всё-таки отдала пару купюр и монет за не самую плохую ткань.       Женщина долго не могла написать своему отцу о том, что она ждёт ребёнка. Перечитывая письмо, ей казалось, что слова вышли слишком сухими, но на самом деле леди всегда писала так, просто сейчас под излишней эмоциональностью ей всё казалось слегка преувеличенным. Письмо в ответ пришло даже слишком быстро, и тут всё закрутилось с небывалой силой. Отец и дочь стали очень часто обмениваться почтой. По любым пустякам Альсина писала хозяину замка, выказывая, что скучает по дому очень часто, что она никогда не забывала родных мест. Чувствуя в словах отца ответную тоску, женщина была очень рада, даже пару слезинок намочили её пушистые ресницы.       Из письма в письмо отец начал просить дочь навестить её, и леди не могла не восклицать радостно от счастья, но она всё тянула. Почему? Потому что у аристократки появился самый настоящий план, чтобы сбежать из семьи её мужа. Ближе к зиме она отправится обратно домой, под предлогом повидать отца за все эти пять лет, ведь тот уже стал совсем стар, и Альсина может даже не успеть увидеть отца в последний раз, потому что после родов, как всем известно, забот прибавляется намного больше. Только вот она не собиралась возвращаться обратно, леди решила, что родит в замке. Глава рода разрешит им остаться, взглянув на её дитя, - мисс Димитреску была уверена в этом. Поэтому к концу осени она готовилась к поездке.       Миссис Петраке, конечно, не могла отпустить её просто так. Но Альсина не собиралась выпрашивать у старой хозяйки поместья разрешение. Она лишь поставила её в известность о том, что хочет увидеться с отцом до родов за очередным вечерним ужином. Выслушивать протестующие возгласы быстро надоело, поэтому леди приказала Лизи приносить тарелку с едой в её комнату.       Чем ближе была зима, тем сильнее в будущей матери нарастал снежный ком из беспокойства и тревоги. Никто не знал о болезни крови, она переживала, что и ребёнку может передастся этот недуг, либо быстрая потеря крови может лишить её жизнь при родах. Она старалась не думать об этом, однако не получалось: бессонными ночами, когда дитя в животе с особой силой толкался, лишая свою мать нормального сна, грустные мысли сами собой заполняли голову.       Но шли дни, которые всё ближе приближали час её отъезда. В последнем письме за неделю до преполагаемого выезда, она известила отца о том, что планирует посетить родные края. Она так же написала ему, чтобы в замке по её приезду обязательно был знающий врач, который наблюдал за аристократкой с пятнадцати лет, изучая её болезнь. Леди привычно отдала Лизе конверт, чтобы та положила его в почтовый ящик у ворот в поместье. Однако женщина не могла и подумать, что каждое её письмо с тех самых пор, как она переехала в город, было прочитано хозяйкой.       Миссис Петраке была не только нахальной, но ещё и мстительной, - такие люди обычно ничто из себя не представляли, если у них имелось время до чужой жизни. Но леди этого не знала, бдительность её была ослаблена, и все это повело за собой события, которые перелистнули страницу жизни Альсины, и красная нить судьбы обвязала её ещё сильнее, не давая и шанса выпутаться из своих болезненных сплетений.