карантиним с вампиром (и с любовью)

— Мог хотя бы удивиться, — выдает Чанмин, когда тишина между ними затягивается дольше тридцати секунд. Ну как тишина. Из верхней квартиры — Джэхен — лабает что-то гитарное и роковое, похожее на половину ханёнового плейлиста. На кухне капает кран. Слышно гудение трассы — дорога через ряд домов, две песни до остановки медленным шагом. В открытое окно вливаются человеческие голоса, поют птицы. Отличный солнечный день. Ханён пожимает плечами. Возможно, он храбрится для виду немножко больше, чем чувствует. Возможно. Он открывает рот, чтобы сказать что-то, но цепляется взглядом за красную капельку на тесаке в правой чанминовой руке. Там много красных капелек, все лезвие в красном, но одна стекает в сторону по лезвию и струится вниз. И падает — прямехонько в лужицу на ковре. На белоснежном ковре. Эрик будет в ярости. Чанмин все так же ждет ответа, не шевелясь — застыл, как статуя. Люди так не умеют, даже в столбняке, отстраненно думает Ханён. Люди вообще так не могут. — Я живу с тобой два года. — Это ответ? — смешок у Чанмина получается нервным. Слишком нервным для человека, у которого руки по локоть в крови. Нефигурально. Ханён столько даже на ферме не видел. Руки, и колени светлых брюк, и майка, и даже лицо — губы, на подбородке. У Чанмина всегда были такие резцы? Он как доберман. — Это же ты, — Ханён пожимает плечами снова. — Я бы сильнее удивился, если бы ты не. Он решает не продолжать, так и не подобрав нужного слова, и осторожно переступает через вывернутую в коленном суставе правую ногу. Уцелевшую — на то, что осталось от левой, он старается не смотреть. Переступает через лужу крови. Через завязанный мешочек с чем-то тяжелым. Обходит размозженную голову, чтобы подойти к столу и выложить на него покупки: замороженная говядина, несколько пакетов лапши, два новых соуса по акции. И садится на кровать — слава богу, за ним не остается кровавых следов. Зато ковру трындец. Полный. У Чанмина странно сбитые костяшки, как будто обожженные скорее. Ханёну нужно помыть руки, потому что с этим вирусом шутки плохи — у мамы на ферме заболели уже два работника, — но дверь в ванную подперта остатками левой ноги. Ханён только сейчас замечает, что она отделена от тела. Съеденные час назад вместе с Хенджэ токпокки скромно просятся обратно. Чанмин следит за ним потемневшими глазами (почему они такие черные? светло же, еще и полудня нет), не сходя с места. С его губ срывается еще один нервный смешок. — Вау. Кажется, это мне стоит бояться. — М? — Ханён находит в кармане антисептик и щедро сбрызгивает руки. Лучше чем ничего. Вряд ли он заразится, конечно, но перестраховаться не помешает. Тяжелый спиртовый запах ударяет в нос, когда он растирает ладони, и перебивает другой. — Обычно людей впечатляет труп посреди комнаты. — Труп, — эхом отзывается Ханён. Конечно, это даже телом сложно назвать. Так только тесаком явно не получится. Труп посреди комнаты и невытертые потеки красного у Чанмина возле рта. Чанмин ловит его взгляд, вытирает губы рукой, но размазывает красное еще больше. Ну и клыки, господи. — Людей обычно пугает смерть, алло, — Чанмин перекладывает тесак в другую руку, вытирает лезвие о брюки — одной стороной, другой. Это ни за что не отстирается, думает Ханён. Брюки Джуён подарил, год назад, еще возились с размером и меняли, потому что первые не подошли, собирались в гармошку у ступней. Чанмин еще очень смешно злился — думал, что Джуён специально. — Меня больше пугает Эрик, который это увидит, — Ханён открывает мессенджер и сверяет время. — Он вернется через час, если не будет пробок. — Черт. Почему так рано? Почему ты пришел так рано? — О, ты меня не ждал, да? — смех получается хриплым, каркающим. Чанмин пропускает колкость мимо ушей. — Историк заболел. У меня пару отменили, у Эрика последнюю. — У тебя еще философия, — Чанмин прихватывает пакет с ханёновыми покупками и уходит на кухню. За его правой ногой остаются бледно-красные отпечатки. Шумит кран. — Я никогда на нее не хожу. Он возвращается быстро — с чистыми руками до середины предплечья, чистым мокрым ртом и подбородком, и уже без ножа. Чанмин замирает на полушаге, подняв ногу над безжизненной кистью (тоже отделенной, как нога, и с чем-то серебристым и узким, зажатым между пальцами) и Ханён не сразу замечает, что он сам вжимается в стену. Чанмин сглатывает, громко. — Ханён, слушай. Тебе не нужно меня бояться. — Я не боюсь, — Ханён отзывается автоматически. Он не врет: страха нет. Возможно, его чуть-чуть тошнит. И ощущение, как будто температура 37, когда только начинаешь заболевать. — Я все объясню. — Эрик, — Ханён перебивает его, и Чанмин выглядит сбитым с толку по-настоящему, даже раздраженным слегка. — Эрик вернется скоро. Эрику нельзя это видеть. Ханён прав, и Чанмин это знает. Эрик — не Ханён: сначала придется откачивать его, а потом — сбежавшихся на его вопли жителей всего подъезда. И еще неизвестно, откачают ли. И вряд ли Эрику помогут какие угодно объяснения. Чанмин покачивается на пятках вперед-назад, его глаза-жучки блестят. — И ты правда вообще ничего у меня не спросишь? Ханён набирает воздуха, как перед прыжком с трамплина, и смотрит Чанмину в лицо. Прямо в глаза — теперь не отвлекает ни красное у рта, ни окровавленное лезвие. Тоже оказывается не страшно — и глаза у него нормальные. Видать, Ханёну почудилось. — Он это заслужил? — кивает на пол. Чанмин прослеживает его взгляд и отвечает просто: — Он пытался меня убить. — Окей. — Окей? — Чанмин недоверчиво взвизгивает, и на этот раз Ханён не отшатывается. — Давай сначала уберем это. Разговоры потом. Чанмин выглядит так, будто хочет поспорить, но быстро успокаивается; его лицо становится сосредоточенным и серьезным. — Дай мне полчаса. — Я помогу. Переоденусь и помогу. — Полчаса. Потом... поможешь. В этот раз Ханён решает не пререкаться. Он подхватывает старые шмотки, которые не жалко, и закрывается в ванной, когда Чанмин наконец убирает подпирающую дверь ногу. Майка и штаны летят на стиралку, когда Ханён падает на колени у унитаза и едва успевает нажать на слив. Его рвет громко и долго, так что, наверное, шум сливающейся воды не помогает. Кучу денег зря прожрал с Хенджэ, думает он, пытаясь отдышаться и встать на ноги. И наконец-то моет руки. Он проводит в ванной обещанные Чанмину полчаса или больше: залезает в душ, несмотря на то, что мылся утром, и стоит под ним долго, пока за шторкой не собирается пар. Одевается медленно, не попадая ногами в штанины, а в футболке почти теряется: старая футболка, еще из дома, и пахнет порошком. Уличные вещи отправляются в машинку, хотя тоже чистые, второй раз джинсы надел, а свитер вообще только из сушилки утром забрал. Это все ерунда, но Ханён прокручивает каждое действие у себя в голове и сосредотачивается настолько, что звук хлопнувшей двери пугает его, как пушечный выстрел. Когда он выходит, Чанмина нет. Трупа тоже нет. И ковра. Ханён осторожно обходит красное на линолеуме и отправляется на кухню. В шкафчике за белизной и пустой коробкой из-под хлопьев находятся остатки маминого убойного чистящего средства — Ханён и забыл, какое оно ядреное, поэтому к перчаткам он добавляет респиратор. Благо этим добром Эрик снабдил их с запасом. Как чувствовал, что вот-вот грянет.

***

Когда Чанмин возвращается, Ханён валяется на животе на кровати и делает вид, что читает историю экономики: книга раскрыта на той же странице, что и полчаса назад, когда вернулся Эрик — возмущенный и недовольный. — ...а потом он сказал, что сожалеет, и попытался меня обнять! После всего, что было! В чертову пандемию! Кажется, Эрика больше возмущает факт покушения на объятия, чем то, что его снова отшили, и Ханён фыркает. — Мудак. — Мудак, — эхом соглашается Чанмин. — Кто? — Никто, — драматично вздыхает Эрик, — его имя недостойно звучать в этом доме еще раз, — и взрывается смехом. Ханён смеется с ним тоже — это хорошо, что Эрик веселится и не принимает близко к сердцу. В прошлый раз ему пришлось вытирать красный нос и спаивать запасами из чанминового бара, к которому обычно притрагивались редко. А завтра Эрику уезжать — их грозятся запереть на локдаун, Джуён пообещал на машине забрать его к своим родителям. У них все-таки дом, а не съемная однушка на троих. Ханён к своим уже не успевает — все билеты разобраны. А Чанмин вроде никуда и не собирался. Чанмину вкратце, но не менее эмоционально пересказывают историю о мудаке и Эрике, и Ханён все равно хохочет, хотя слышит ее уже второй раз. Чанмин отзывается недоверчивым "да ладно" между смешками и обещает: — Я ему голову оторву. И Ханён перестает смеяться, как отрезало. Эрик не замечает, слава богу — как раз уносится на кухню проверить рисоварку, а вернувшись, подозрительно уставился на Чанмина. — А ты чего не разулся до сих пор? — Хочу еще в магазин зайти, — Чанмин утыкается взглядом в носки своих кед и, не поднимая головы, добавляет: — Ханён, сходишь со мной? Ханён не успевает сказать ни да, ни нет — за него отвечает Эрик, который подхватывает его за плечи и с недюжей силой сваливает с кровати на чистенький, стерильный пол. — Вали-вали. В этой комнате может быть только одно разбитое сердце. — Эрик! — их возмущенный крик синхронится; Ханён ненавидит то, как теплеют его щеки. Эрик спасается бегством на кухню и орет оттуда: — Если вы наконец засосетесь, то расскаже— куда ты в обуви, хён, Ханён только сегодня пол вымыл! Ханён натягивает джинсы под вопли пополам со смехом и эриково больно пожалуйста не надо меня кусать почему твои зубы такие острые боже хён я же ничего ай! и старается не думать. Особенно про кусать, зубы, и еще — про ковер. Ханён соврал, что не знает, куда тот делся, а с Чанмином они как-то не договорились. — Придется заново мыть, — громко жалуется Эрик, вспотевший и смеющийся, когда Чанмин отпускает его. Он набирает ведро в ванной, разводит пахнущий лимоном универсальный гель и выжидательно опирается на швабру, пока Ханён возится со шнурками. Чанмин подает ему руку, чтобы опереться, и она привычно-холодная. Вегетососудистая дистония, или как-то так, Чанмин объяснял. Всегда холодные руки. И целые — ни следа сбитых/обожженных костяшек. Тоже почудилось? — Кстати, а где ковер? — Эрик спрашивает абсолютно невинным голосом, и Ханён чувствует, как напрягается чанминова рука. — А то Ханён говорит, что пришел, а вас нет. Ни тебя, ни ковра. — Я вино разлил. Сдал в химчистку, пока работает. А то вдруг правда закроют все, — врет Чанмин гладко, складно, и Эрик почти ведется. Даже Ханён поверил бы. Хотел бы очень. — Вино? Днем? Хён, днем в одиночестве пьют только алкаши запойные, — смеется Эрик и выставляет вперед руки, когда Чанмин сунется на него с угрожающим выражением лица. Швабра падает ему под ноги и задевает ведро, так что чуть-чуть воды расплескивается. Возмущения Эрика сжирает захлопнутая дверь. На улице тихо. Людей мало: хоть локдаун еще не объявили, но улицы почти пустые, только пара собачников и щенки в светящихся ошейниках. Один подбегает и тычется Ханёну в коленки, и он недолго чешет собаку за ухом. Такса, кажется — у нее гладкая шерсть и теплое, доверчивое тело. Чанмин молчит. — Где ковер? — спрашивает Ханён, когда они сворачивают в парк — не сговариваясь, почти нога в ногу. Это привычный маршрут, если они выбирались в магазин вечером: там светлее и больше людей, а еще Ханёна физически тянуло к зелени и хоть какой-то живности, пусть это всего лишь воробьи и дикие кошки. И они в принципе любили гулять вдвоем — с чересчур компанейским Эриком это удавалось редко. — В химчистке. Я же говорил, — Чанмин звучит удивленно, и Ханён фыркает. — Это ты Эрику говорил. — В химчистке. Там Чанхи на смене сегодня. Лучший друг Чанмина. — А он где? Чанмин опускает голову. Он выглядит беззащитным, Чанмин, как нашкодивший ребенок, которого поймали с печеньем в руке. Позвонки на его шее выпирают, обтянутые кожей, и Ханён неосознанно трогает их пальцами. Кожа в свете фонарей желтая. И холодная, как на руках. У Ханёна много вопросов, например, как Чанмин выносил тело посреди бела дня и было ли там что вообще выносить, но он спрашивает: — Его найдут? Чанмин мотает головой. — Не должны. — А тебя? Если найдут все-таки. — У меня нет отпечатков. — Вот как. Даже смешно, что Ханёна это не удивляет. Нет и нет, он всегда знал, Чанмин, например, до сих пор пользовался защитным ключом на телефоне, хотя сканер отпечатков пальцев у него был. Дорогу преграждает стена кустов, и Чанмин, уверенно пригибаясь, шагает прямо в нее, Ханён следом. Это только кажется, что дорожка смешно упирается в изгородь, как будто не рассчитали. Там, за ней — забытая беседка и даже целая лавочка. Может, тут хотели сделать фотозону или уголок с сувенирами, но кустарник оказался настырнее — вот и забыли. А Чанмин помнит. Он же Ханёну это место и показал один раз, как только они съехались. Они почти поцеловались тут однажды: когда Эрик выпросил себе квартиру на пару часов для тогда-еще-не-мудака, и они слонялись по улицам, заглядывая в магазины, Ханён выпросил себе мороженое и они сожрали по две порции, отпуская двусмысленные шуточки — тренировались, как будут на пару стебать Эрика до смерти потом. И почти поцеловались, только Эрик позвонил, когда Чанмин, не дыша, оглаживал большим пальцем ханёнов подбородок. Только сейчас у Ханёна сердце бьется совсем по-другому. Одна ветка царапает ему ухо, и он трет его, разгибаясь. Чанмин, уже с ногами на лавочке, пригласительно ведет рукой. — Этот парень... он охотник, — говорит он, когда Ханён садится рядом, скрестив ноги в щиколотках. — Я клянусь, я никогда не мог подумать, что охотник выследит мой дом. Я вообще не думал, что мог себя выдать, и уж тем более, что за мной следят. Я давно не встречал охотников, это только третий в Сеуле, и я растерялся, потому что он позвонил в дверь, а я не был готов, и у меня не было выбора- — А ты кто? — перебивает его Ханён, сжимая пальцы на своем бедре. Ногти царапают по джинсе — Ханён этого не чувствует. Сто процентов его внимания — на чанминовом лице: на глазах с расплывшимся зрачком, нервном движении рта, на складке между бровями, которая пролегает, когда Чанмин хмурится и говорит: — Я вампир.

***

Его обратили сразу после Первой мировой где-то в Европе — Чанмин до сих пор понятия не имеет, как он там оказался. Он вообще о своей человеческой жизни помнит мало что, какие-то обрывки вроде яблоневой рощи за задним двором или первой собаки, кудрявого мелкого пуделя. Его создатель подобрал его из жалости — скорее всего, Чанмин был добровольцем на фронте, а потом оказался на улице с двумя пулевыми, но как? — и выходил, научил скрываться и охотиться, показал, как подделывать документы — это уже бесполезно сейчас. Они решили бежать в Корею в разгар второй войны, и уже на границе Чанмин узнал, кто такие охотники. Чанмин остался один. — Им невозможно доказать, что мы можем жить мирно, не принося вреда, — Чанмин ковыряет дырку у себя на коленке, и его тон становится раздраженным. — Да, встречаются засранцы, которые убивают ради веселья. Но таких и среди людей полно. Другой дурной оборотень загрызает больше людей, чем вампир. — Оборотень? — переспрашивает Ханён, и Чанмин страдальчески кривится. — Забудь. Их немного. Я в Сеуле видел всего пару. И охотникам на них вообще наплевать, хотя они опаснее, чем я. — Ты не убиваешь людей? — слова грубые, резкие, но Ханён не может их не сказать. — Ты мне не веришь? — чанминов тон становится вызывающим, а сам он выглядит обиженным. И это почему-то Ханёна дико веселит. — Я вернулся домой на два часа раньше и обнаружил тебя в крови с полуразделанным трупом, — говорит он и смеется еще громче, когда Чанмин размашисто лупит его по плечу. — Он пришел убить меня. Я защищался, — все еще обиженно говорит Чанмин, надувая губы. — Мне не нужно убивать для еды. Я физически столько не выпью, чтобы убить. — И где ты берешь еду? Картинки постепенно сходятся в одно целое в голове Ханёна. Чанмин не Эрик, друзей у него было немного, но раз в неделю он стабильно пропадал то на вечеринку, то еще куда-нибудь. Ни Ханён, ни Эрик не спрашивали: он взрослые молодые парни все, в меру хорошенькие на лица — казалось очевидным, куда пропадает симпатичный в общем-то Чанмин на всю ночь. Ханён никогда не говорил этого вслух, но его это ранило. У него не было никаких прав обижаться на Чанмина — они даже не встречались. Так, дружили сильнее, чем полагается соседям, иногда — но Ханён обижался. С другой стороны, он сам два раза целовался с Хенджэ по пьяни и никогда не упускал возможности старшего на этот случай поддразнить: Хенджэ очень смешно злился и смущался. Случайные встречи, встречи на одну ночь, знакомства на вписках и тусах — это обретало смысл, но разве все эти люди не должны были...? — Я умею стирать память, — кивает Чанмин, будто мысли читает. — Чаще всего сразу это делаю и притворяюсь случайным прохожим. Мне не нужно много, поэтому, если все правильно сделать, никто не замечает даже. Типа слабости разве, когда плохо выспался. — Так вот почему у тебя нет репутации мудака, — задумчиво тянет Ханён и едва успевает уклониться от очередного сильного тычка, прежде чем задать очевидный вопрос: — Почему ты не стер память мне? Чанмин выглядит потрясенным — и это если преуменьшать от души; даже занесенная мстительная рука зависает в воздухе. Ханён недоуменно хмурится: разве это не самое очевидное решение? — Я никогда, — Чанмин прочищает горло, — никогда, никогда даже не думал о вас с Эриком. Вообще никогда. Ах, вот оно что. — Я не об этом, — Ханён надеется, что его облегчение не слишком заметно. — Сегодня. Ты мог просто стереть мне память и не рассказывать это все. Басня с ковром классная, я бы поверил. — Это только после укуса работает, в первые минуты. Больше никак. Они возвращаются домой после нескольких эмоциональных сообщений от Эрика (я надеюсь вы там не 🔞💦) — оказывается, проходит больше часа и на улице совсем пусто, так что можно болтать и по дороге. — Поэтому ты никогда с нами не ешь. Эрик даже обижался иногда, когда Чанмин в очередной раз отказывался выйти с ними или заказать на троих, ссылаясь то на нехватку денег, то на занятость, то "уже перекусил с Чанхи". Его полочка в холодильнике всегда была наполовину занята ханёновыми продуктами, и очень редко на ней появлялось что-то вроде йогурта, который тоже в итоге доставался Ханёну. Чанмин кивает, подпинывая ногой камешек; его пальцы еле выглядывают из рукавов ветровки, пальцы Ханёна — в миллиметре рядом. — Человеческая еда ничего для меня не делает. Я могу ее есть, но она просто... выходит напрямую. Только попробуй засмеяться. И на вкус как ничего. Как тофу. — Но тофу это вкусно, — возражает Ханён, насмеявшись, потому что, конечно, это смешно. Чанмин закатывает глаза. — Ну да, я забыл, с кем говорю. Ханён пихает его под коленками, и Чанмин пускается за ним следом, так что домой они добегают наперегонки. Наперегонки с вампиром, думает Ханён, когда Чанмин хватает его за локоть и сжимает ледяными пальцами у самой двери. Он слишком нормально воспринимает эту мысль. Может, это закономерно, учитывая, что он и не такое видел. Ханён каждый день засыпает под пристальным взглядом Чаки и Аннабель вообще-то. Эрик упросил его из-за этого поменяться кроватями, потому что спать на втором этаже он боялся меньше, чем Чаки. А может, у Ханёна все еще шок и он не в адекватном состоянии. Чанмин зажимает его у стенки, и между своими быстрыми вдохами после пробежки на четвертый этаж Ханён впервые замечает, что тот вообще не дышит. Ну да. Зачем ему. — И вегетососудистой дистонии у тебя нет. Чанмин непонимающе хмурится, и Ханён объясняет: — Ты говорил. Поэтому у тебя холодные руки и ноги. Всегда. — Ага. Даже болезни такой нет. — Умно. — Спасибо? — Чанмин фыркает, и Ханён взрывается смехом. Дверь рядом с ними распахивается через секунды. — Извините, что мешаю вам сосаться, но мне нужно собрать чемодан и Джуён заберет меня в пять утра, а это через пять часов ровно, так что… Чанмин лупит кулаком в стенку рядом с ханёновой головой, и Ханён хихикает снова — почти кокетливо. Чемодан они заканчивают собирать почти к двум и выкатывают общими усилиями в коридор, а Эрик устраивается на кухне с телефоном и какой-то мелодрамой. Слава богу, он не спрашивает их, где покупки, за которыми они отправились. — Я ни за что не проснусь и вам придется сбрасывать меня из окна Джуёну в багажник, — объясняет Эрик и это в целом мудрое решение. Ханён никогда даже не пытался поднять Эрика, с этим разбирался Чанмин и здоровенный вибрирующий будильник, который, в отличие от Чанмина, со своей задачей справлялся через раз. Чанмину достаточно было пустить в ход свои острые зубы — Ханён резко поворачивается на кровати. Он думает об этом. Теперь, в темноте собственной комнаты и безопасности собственной кровати, все больше мыслей вспыхивают в его голове, как лампочки. Моменты, когда Чанмин кусал их с Эриком за руки и плечи, если не мог разбудить. Когда Чанмин, мелкий и щуплый, встречал Ханёна с ночных рейсов, потому что ночью, одному, опасно — тоном, не терпящим возражений. Когда они смотрели фильмы вместе, укрывшись одним пледом, и пальцы Чанмина обводили бьющийся пульс на его шее. Когда Чанмин хвалил его духи — точнее, Ханён думал, что Чанмин говорил о духах. — Мне нравится, как ты пахнешь, — говорил Чанмин. Это другое. Моменты, когда они прижимались плечами сильнее, чем положено соседям, или держались за руки дольше, чем положено соседям, или их головы сдвигались ближе, чем положено соседям, когда Чанмин объяснял Ханёну, как оформлять доклад. Когда они препирались и сталкивались лбами и пялились друг в друга, пока кто-то первый не корчил ужасающе-отвратительную рожу. Обычно это был Ханён. Моменты, когда Чанмин смотрел на его рот, не скрываясь, и не отводил взгляд, когда его ловили, только наклонял голову слегка, как любопытный ребенок или щенок. Когда Эрик орал им вслед просто потрахайтесь уже, за что был нещадно укушен до багрового синяка — Чанмин умеет стирать память после укуса. Ханён не знает, какими словами описывать свернувшуюся жгучую спираль в животе. Он сцепляет пальцы в замок над одеялом. Чанмин возится где-то в темноте комнаты на соседней кровати — он не спит. Конечно же, он не спит. Его матрас прогибается, и Ханён пугается — впервые за сутки. — Эй, — Чанмин вопросительно касается его волос, и Ханён чуть-чуть подается за ладонью — только чтобы показать, что не отталкивает. — Ты читаешь мысли? Как Эдвард? — он изворачивается, всматриваясь в темноту. Темнота блестит глазами Чанмина и отзывается его ледянющими пальцами, невесомым касанием по кисти. — Не вспоминай при мне эту ересь, — чанминов тон искажается отвращением, на что Ханён не может не улыбнуться. — Ты смотрел его со мной. — Чушь полная. — Дважды. — Но это же с тобой. Причем тут вообще "Сумерки"? — раздражение в голосе Чанмина слышится хорошо и, наверное, очень безрассудно со стороны Ханёна презрительно фыркать и шлепать холодную-холодную кисть. — Мой сосед вампир, — отвечает он, всматриваясь туда, где влажно блестят чанминовы глаза. — Большинство моих знаний о вампирах — из "Сумерек". Это мой любимый фильм вообще-то. — Мне придется прочитать тебе лекцию, — Чанмин все еще раздражен, но это раздражение — знакомое, Ханён обожал его доводить до такого состояния, и все как будто... Как раньше. Пока чанминов голос не становится серьезным и их пальцы не соприкасаются. — Ты точно не боишься? Я пойму, если ты захочешь съехать, после того, что ты увидел. Но тебе не нужно, я клянусь. — И не думал, — фыркает Ханён. Руку он не одергивает. Ему хочется перевернуть ладонь, раскрыть пальцы, но он только прислушивается, как не-дышит Чанмин. — Мне жаль, что ты увидел этого охотника, — говорит Чанмин через время. Ханён смотрит на тени из-под двери на кухню: Эрик то ли танцует, то ли просто скачет в попытках не уснуть. Часа три утра уже, наверное, если не больше, совсем скоро они останутся вдвоем в этой квартире и кто знает, как надолго. — А мне нет. И если Чанмин хотел спросить что-то еще, то делать этого не стал, пока Ханён не провалился в беспокойный сон.