Добавь солнца

      Жарко, очень жарко, и пить хочется. Сложно было сказать, с чего всё началось, но в данный момент Дилан был уверен в одном — что он уже минимум неделю блуждает по пустыне, почти ослеп от солнца и высох от жажды, а его кожа едва не трескается при каждом движении. Если бы кто-нибудь рисовал про него комикс, то непременно бы добавил идущие от него во все стороны волнистые линии, как от ароматного прожаренного бифштекса.       В конце концов он обессилел, упал и вроде как умер, и даже успел обрадоваться тому, что наконец всё прекратилось, когда заметил, что проклятая жажда никуда не делась. Разозлился и проснулся.       Дилан сел в постели, хватая ртом воздух, упершись взглядом в кромешную темноту, так непохожую на раскалённую белизну пустыни, и тут же зашарил руками рядом с кроватью, ища наощупь свой рюкзак.       Думал, что в один присест выпьет целую бутылку, но жажда захлебнулась после третьего глотка, и он закашлялся.       — Дилан? Всё в порядке?       О’Брайен едва не выронил бутылку от неожиданности. Обернулся к Томасу, но ответ застрял у него в горле: Сангстер приподнялся на локте на соседней кровати, нахмурившись, повернулся к нему, и Дилан ясно видел, что глаза у Томаса плотно закрыты.       Никогда он к этому не привыкнет. Дилан сглотнул и ответил:       — Да, я…       — Тогда спи, — отрезал Сангстер и плюхнулся обратно на подушку.       «Спасибо, мам, что бы я без тебя делал», — с усмешкой подумал Дилан, подождал ещё с минуту, не проснётся ли Томас по-настоящему, и тоже лёг. Глубоко вздохнул, закрыл глаза и приготовился снова заснуть.       Где-то через минуту Дилан встал, раздражённо пробрался к окну, открыл пошире и снова лёг, но стало понятно, что заснуть в ближайшее время не удастся. Сон не шёл, и тогда Дилан решил, что, раз Томас не проснулся, то и не страшно, повернулся на бок и, подложив под голову локоть, задумчиво уставился на Сангстера.       Тот спал, неловко подогнув руку — локоть был заведён за спину, будто его ему заломили (какая-нибудь «полиция сновидений», за то, что во сне разговаривает, подумал вдруг Дилан, и тут же мысленно отмахнулся от этой ерунды). Вторая рука с некоей претензией на эпоху Ренессанса свесилась с кровати. На остром запястье застыл лунный блик из окна, тонкие пальцы едва заметно шевелились.       Наверное, чтобы тот всегда был готов вступить в разговор («глупо-глупо-глупо», но что поделать, может, он тоже уже спит, раз такой бред в голову лезет?), губы Сангстера были приоткрыты, и тот время от времени действительно что-то бормотал.       Сложно было сказать, с чего всё началось. Просто в какой-то момент Дилан вдруг понял, что рядом с Томасом он чувствует себя немного по-другому. Чуть ярче, чуть смелее, чуть увереннее, чем с остальными, чем с Ли или матерью, чем с кем угодно. Томас… стабилизировал его. Давал возможность дышать полной грудью.       Его мать часто говорила ему в детстве, что никто, кроме него самого, о нём заботиться не будет. Что никто ему ничем не обязан, а она сама хоть и делает всё, что в её силах, не вечна. А больше у них никого во всём мире не было.       Поэтому, как каждый раз перед сном объясняла маленькому Дилану мама, он должен сам заботиться о своей жизни, потому что за него это делать никто не станет.       В целом, Дилан никогда и не знал какой-то другой жизни. У него не было опыта, чтобы сравнивать, и, следовательно — причин, чтобы завидовать остальным детям, у которых были отцы, которых возили на ярмарки каждые выходные, и которые летом стригли чужие лужайки, чтобы заработать пару долларов на билеты в кино или сладости, а не на школьные принадлежности.       Томас нахмурился, что-то невнятно пробурчал, и Дилан моментально закрыл глаза, не желая быть застигнутым на месте преступления. Сангстер больше не пошевелился, но Дилан не рискнул дальше на него смотреть. К тому же, веки уже тяжелели, и глаза слипались, так что он решил подумать так.       Наверное, его мать не должна была так поступать с ребёнком — с самого детства погружать его во взрослые проблемы, лишая уверенности в завтрашнем дне, но зато это дало Дилану возможность привыкнуть к этому и не вдаваться в уныние. Чему она научила его очень хорошо — так это не предаваться жалости к себе.       И Дилан не предавался. Он хорошо учился, быстро схватывал, острил, был милым и отзывчивым парнем, и даже без отца не испытывал недостатка в любви. Потом он познакомился с маленьким серьёзным лохматым мальчиком по имени Томас, которого мама звала Одуванчиком, и который потом стал его лучшим другом, и больше ему ничего в принципе было не нужно.       Так он думал лет до семнадцати, а потом Томас едва не умер, и, наверное, из-за жуткого страха его потерять, из-за этой внезапности, Дилан начал смотреть на Сангстера под другим углом. Точнее, обнаружил, что может так на него смотреть. И по-другому смотреть больше не мог.

***

      — Какого чёрта?! — Дилан рывком сел в постели, дико озираясь по сторонам, и Томас с любопытством заглянул в комнату на его крик.       — Доброе утро? — невнятно проговорил он, вытащив изо рта зубную щётку. — Как спалось?       Дилан, ничего не ответив, почти в панике втащил на кровать свою сумку и с отчаянной надеждой зарылся куда-то в глубину. Секунды шли, надежда таяла, зубная паста стекала у Томаса по губам на подбородок, и движения О’Брайена становились всё медленнее и обречённее. Наконец он выпрямился и с тоской уставился в пространство.       Томас вернулся в ванную сплюнуть зубную пасту и возник в поле его зрения снова.       — Что-то забыл?       — Как я мог её забыть? — Дилан тяжело вздохнул и запустил руки в волосы. — Подушка, я не взял с собой подушку, как я вообще заснул сегодня…       С самого детства у Дилана осталась, по сути, довольно милая привычка — он мог спать только на своей подушке. Стирал и зашивал её раз сто, таскал с собой во все поездки, и каждое их заселение (неважно, куда) начиналось с того, что Дилан водружал на свою кровать свою подушку, а отвергнутую и со всех сторон неправильную отдавал Томасу. Так что сейчас его расстройство было понятно, но Томас всё равно лишь фыркнул в ответ и, сдерживая улыбку, ретировался к раковине умыться. О’Брайен не заставил себя долго ждать, сначала из комнаты раздался наполовину возмущённый, наполовину восторженный вопль, а в следующее мгновение он влетел в ванную, на секунду напрочь забыв, что это чревато неловкими ситуациями, и стиснул Сангстера в объятиях. А затем дал ему подзатыльник.       — Ты специально это сделал!       — Спасибо сказал бы лучше, что я уложил тебя вчера спать по-человечески, а не оставил скрюченного на табуретке, где ты вырубился! — защищался Томас. — И рылся полчаса в твоих вещах в поисках твоей драгоценной подушки!       — Ты рылся в моих вещах?!       — Многое я бы отдал, чтобы этого не делать — там такой бардак, что смотреть страшно, но в противном случае ты бы всю ночь вертелся, как уж на сковородке!       Дилан на секунду замешкался, хватая ртом воздух — это было справедливо, — и, не найдя, что ответить, схватился за соломинку.       — Вообще-то я заснул на этой ужасно неудобной табуретке только из-за тебя! Исключительно потому, что не дождался, пока ты освободишь ванную! Так что ты сам виноват!       Теперь настал черёд Томаса подыскивать аргументы, и он сделал это со всем присущим ему достоинством:       — Пошёл ты!       — Сам пошёл!       Они ещё несколько секунд сверлили друг друга взглядами, а затем одновременно расхохотались.

***

      С самого утра, даже толком не позавтракав — потому что нечем было завтракать, одни дорожные бутерброды, — они мотались по городу. На рынок, на пирс, а потом опять на рынок по совершенно дурацкой причине: заглянув поздороваться с Дамарио и даже ничего не купив, они всё равно провели на причале два лишних часа, скормив чайкам купленный утром хлеб. За ним в центр и возвращались.       После обеда обследовали свою «территорию»: три комнаты, кухню на первом этаже (причём Томас почему-то очень развеселился, найдя в одном из шкафов стиральную машину вместо посуды) и веранду на крыше. Отоспались в самые жаркие послеполуденные часы, вечером снова выбрались на улицу и часа четыре петляли по узким итальянским улочкам.       Когда жара спала, город будто ожил. Чем ближе подбирался вечер, тем оживлённее становились вымощенные булыжником улицы: переулки и внутренние дворики заливало светом из распахнутых окон и доверчиво раскрытых дверей, по балконам зажигались фонарики, цветы благоухали ещё старательнее, смех и детские крики звучали громче, и даже кошки, нежившиеся на каждом втором пороге, выглядели умиротворёнными, толстыми и довольными.       К вечеру на улице прибавилось людей. То тут, то там под полосатыми зонтиками кафешечек собирались люди — туристы в одежде цвета хаки и бледные, как песок; местные, говорливые и громкие; на каждом углу можно было найти уличного артиста, вокруг музыкантов скапливались танцующие. Велосипедистов, днём свободно звенящих по улицам вверх и вниз, теперь оттеснили людским потоком к стенам и ставням.       Томас в какой-то момент даже едва не потерялся, когда, отстав, спутал с Диланом какого-то незнакомого парня и пару кварталов шёл за ним, пока О’Брайен не догнал его на одном из перекрёстков. Крепко схватил за руку и больше не отпускал.       Из каждой двери, особенно на улицах ближе к центру, просачивались дразнящие аппетит ароматы, так что парни останавливались чуть ли не у каждого окна, чтобы что-нибудь купить — точнее, Дилан пытался заставить Томаса попробовать то одно, то другое. Сангстеру оставалось только благодарить природу и родителей, что у него не было ни на что аллергии — потому что разобраться в начинке разнообразных кулёчков, пирожков и мучных шариков было невозможно, а продавцы все как один лишь загадочно улыбались в ответ на вопрос о составе. Никогда нельзя было предугадать, что обнаружится внутри после первого укуса, поэтому Томас каждый раз приступал к еде с некоторой опаской и обязательно только после того, как свою порцию начинал Дилан. Морепродукты, засахаренные фрукты, от которых ужасно хотелось пить, какие-то странные острые шарики под названием «аранчини» и ещё многое, многое другое.       Томас начал опасаться, что они спустили абсолютно все их деньги на еду, уже через час или полтора.       — Завтра не пойдём в город, — твёрдо заявил он, устало опускаясь на скамейку у фонтана. — Мы так все деньги проедим, а нам ещё за комнаты для Ли и компании платить.       — Да ну их, — беззаботно отозвался О’Брайен, приземляясь рядом и откидываясь на спинку. — Тогда что будем делать завтра? Море? Виндсёрфинг пробовал когда-нибудь? А, кстати, ты знаешь, здесь на самом деле много музеев, город-то не последнюю роль в истории сыграл.       — Да? — Томас с любопытством поднял брови. — По нему не скажешь.       — Скажешь, мы просто не там ходим, я же говорю. Тут же столько отелей было построено в середине девятнадцатого века! Все они сейчас, правда, заняты всякими муниципальными учреждениями, но красивые… тут и Ницше жил, и Бирбом*, ты его знать должен, и Антанта…       — Ладно-ладно, — Томас замахал на него руками. — Я понял, музеи. Что-нибудь ещё?       — Если по набережным пройтись, можно поискать, где остались развалины крепостей. От пиратов обороняться, — пояснил он на вопросительный взгляд Сангстера.       Тот фыркнул, но Дилан шутку не поддержал, и Томас посерьезнел.       — Что, правда, от пиратов?       — Я тебя когда-нибудь обманывал, любовь моя?       — По крайней мере, ты никогда не признавался, — Томас с улыбкой ткнул его кулаком в плечо.

***

      На следующий день выбрали море, для начала решив отправиться на один из городских пляжей. Энтузиазм Дилана немного угас, когда он своими глазами увидел, сколько там собралось народу, но каким-то чудом парни сумели найти два свободных лежака, и О’Брайен решил, что всё ещё не так плохо.       Томас снял с плеча сумку и огляделся.       — Как-то тут народу многовато, ты не находишь?       Дилан, первым делом принявшийся за шезлонг, оторвался от своего занятия и удивлённо огляделся.       — Разве? Но тогда нам не удалось бы найти свободное место, — он хлопнул по спинке шезлонга и с удовлетворённым видом поднялся на ноги. — Перестань ворчать, ты же на пляже, не хочешь заняться более подобающими вещами?       — Какими, например? — фыркнул Томас, критически осматривая свой шезлонг перед тем, как постелить полотенце.       — Да-а, — протянул О’Брайен, стаскивая футболку. — Такой умный, а не знаешь таких простых вещей. Как же ты живёшь-то, такой беспомощный?       — Без твоих советов — прекрасно, — парировал Сангстер, раздеваясь следом. — К тому же, ты…       — Ладно, ты оставайся тут ворчать, а я пошёл, — вдруг бросил О’Брайен и уже в следующую секунду мчался к воде. Томас недоумённым взглядом проводил его спину. Потом слегка нахмурился.       Дилан явно что-то недоговаривал, вёл себя как-то неестественно, но что именно казалось Томасу странным, он понять пока не мог. А раз не мог, то до поры до времени стоило выкинуть это из головы. Тем более, Дилан и так ему всё расскажет, вспомнилось ему, и Томас улыбнулся, поудобнее ложась на шезлонге и подкладывая руки под голову. Он ведь ему всё всегда рассказывает.       Вернулся О’Брайен через несколько минут, мокрый, разбрызгивающий вокруг себя прохладу, светящийся от удовольствия. Томас поёжился, когда капли воды попали ему на спину, и недовольно повёл плечами.       — Эй, Дилан, ну что ты как собака, нельзя поспокойнее отряхиваться?       Дилан фыркнул и, наклонившись над ним, специально затряс над спиной Томаса головой, окатив его брызгами с волос. Реакция Томаса не заставила долго себя ждать, он с неразборчивым возмущённым окриком в одно мгновение перевернулся на спину, одновременно пытаясь ногой отпихнуть самодовольно ухмыляющегося О’Брайена.       — Да я же, наоборот, помочь тебе пытаюсь, — хохоча, отбивался от него Дилан. — Ты же так на солнце обгоришь, а я тебя от перегрева спасаю!       — Вообще-то, гений физики, так ты мне только ещё больше ожогов обеспечишь, — Томас отогнал О’Брайена от себя на безопасное расстояние и хотел было лечь обратно, но передумал. — Теперь твоя очередь вещи сторожить, бессовестная ты морда. Я скоро вернусь.       — Будь осторожен, — бросил ему вслед Дилан, и Томас, слегка нахмурившись, внимательнее в него всмотрелся. Да что с тобой такое сегодня? Выражение лица О’Брайена, как всегда, лучилось беззаботностью и радостью жизни, но взгляд… в его глазах плескалось тщательно скрываемое напряжение.       Впрочем, Дилан моргнул в следующую секунду, и это ощущение пропало.       — Да, отец, как скажешь, — отозвался Томас и, бросив на него последний взгляд, направился к воде по раскалённому песку. В голову закралось подозрение, что на этот раз О’Брайен не захочет ему ничего рассказывать.

***

      Это предостережение вырвалось у него против воли, и Дилан едва сдержался от того, чтобы треснуть себя по лбу. Он перегибает, это прозвучало слишком, слишком, он же ему не…       — Да, отец, как скажешь, — небрежно отозвался Томас, и это слово полоснуло О’Брайена по сердцу. Дилан вскинул на него взгляд. Провожал глазами и почему-то едва сдерживался, чтобы не догнать Сангстера и не обнять изо всех сил. Почему — не понятно. Дилан дождался, пока Томас скроется под водой, и с тихим вздохом прижал руки к лицу.       Он уже давно с этим смирился. Очень давно. Томасу не нужно, чтобы его любили, ему нужно что-то естественное, ненавязчивое, что-то, что не обязывает отвечать тем же. Дилан догадался об этом почти сразу: Томас нуждался в заботе, хотя наверняка даже сам не вполне отдавал себе в этом отчёт. И Дилан в конце концов смирился. Раз он не может любить его так, как хочет, будет заботиться. Раз Томасу нужно такое, он готов любить, как отец. Если бы он только знал, как сделать это правильно… он бы справлялся гораздо лучше.       Тень легла ему на лицо совершенно неожиданно, и Дилан открыл глаза. Несколько секунд пытался понять, что видит, а затем испуганно зажмурился. Благо, он был в солнечных очках, и Томас не мог заметить, каким жадным блеском вспыхнули его глаза — всего на секунду, но всё же.       Сангстер, мокрый, с бегущими по плечам и груди водяными ручейками, с потемневшими от воды волосами, обрамлявшими его лицо, в облепивших его мокрых плавках, с… Дилан сглотнул и зажмурился ещё сильнее, до звёздочек под веками, пытаясь выгнать из головы этот образ.       — Ты что, заснул? — вопрос этот долетел до него сквозь шумевшую в ушах кровь, как глухое эхо из глубоко заброшенного колодца. Дилан между тем поскорее сел, стащил очки и с силой потёр лицо руками, стараясь согнать с щёк румянец. Глупая попытка. Он буквально чувствовал, как кипит и пузырится в нём кровь. Чёрт…       — Я, нет, я не заснул, я… — просто я совершенно не ожидал, что, видев тебя чуть ли не голым десятки раз до этого дня, именно сегодня окажусь к такому не готов.       — Тогда поможешь? — как ни в чём не бывало поинтересовался Сангстер, и впервые за время этой безумной привязанности Дилан был благодарен Томасу за то, что он так невнимателен к деталям. — …Дилан!       Томас несильно шлёпнул его по колену полотенцем. О’Брайен вздрогнул и вскинул голову, едва не уткнувшись носом в баллончик с солнцезащитным кремом.       — Что?       — Ты в порядке? — Томас слегка нахмурился. — Не перегрелся? Голова не кружится? Ну-ка, посмотри на меня, — и он уже собрался взять его за подбородок, чтобы изучить зрачки, но Дилан увернулся от его рук.       — Я в порядке, — он встряхнулся и велел самому себе немедленно взять себя в руки. — Извини, просто задумался. Так что ты…       — Я говорю, спину мне намажешь? — Сангстер ещё секунду рассматривал Дилана сомневающимся взглядом, потом снова протянул ему оранжевый баллончик.       Дилан снова сглотнул, но баллончик всё-таки взял, почти на автомате. Пересел на шезлонг Томаса и с божьей помощью начал.       По плечам, под лопатками, по шее, по впадине позвоночника, собирая большими пальцами набежавшую с волос воду. По шраму, длинному и узкому, уходящему от поясницы вбок и вверх, по ребру на другую сторону. По самой пояснице и вдоль пояса плавок, и вода с них размывала белёсые разводы, будто нарочно, чтобы заставить Дилана проводить там пальцами ещё и ещё.       О’Брайен методично размазывал крем Сангстеру по спине, только пальцами, боясь и не решаясь прикоснуться к его коже полностью раскрытыми ладонями. Сердце стучало где-то в горле, в глазах рябило, но в то же время (хотя и не понятно, как такое вообще возможно) Дилан с запредельной чёткостью видел сантиметр чужой кожи, каждую родинку, каждый шрам.       Томас же вообще будто не придавал рукам О’Брайена значения, и это одновременно успокаивало и задевало. Дилан даже немного завидовал Томасу, тому, насколько непринуждённо он лежит сейчас перед ним, расслабленно закрыв глаза. Молча. От этого молчания становилось не по себе — и не важно, что они находились на переполненном людьми пляже, и их окружали говор, смех, детский довольный визг. Именно здесь и сейчас Дилан чувствовал себя, как хомяк в стеклянном шаре — пусто и тихо, не хватает воздуха, и никого, кроме них с Томасом. И ему жизненно необходимо было избавиться от этого ощущения.       Но слова не шли, давно у него такого не было — Дилану каждый первый говорил, что у него язык без костей, и он способен заговорить кого угодно. Но не сейчас, не сейчас…       Остатки крема он вытер о полотенце. Была шальная мысль обтереть руки о чужие лодыжки, но Дилан решительно от неё отказался. Как и от просьбы Сангстера намазать ему ещё и ноги.