Сжигая пути к отступлению

      Мигрень штука крайне неприятная. Всегда появляющаяся в самый неподходящий момент. Всегда убивающая, съедающая изнутри. Поселившаяся в самом хлебном месте и как паразит высасывающая все силы.       Она сопровождала меня с самого детства. После сотрясения мозга в садике, я часто мучилась от жутких головных болей, которые, казалось, желали найти крайнюю точку в подкорке моего мозга и проникнуть в самое слабое место, чтобы с особым энтузиазмом постепенно мучить и сбивать с толку. Это очень мешало жить и плохо влияло на работоспособность. Мигрень всегда приходила слишком неожиданно и злорадно. А я боролась как могла.       Шесть часов утра звучит неприятно. То время, когда городское солнце ранней осенью ещё не встало, но первый просвет уже озаряет улицы. Пробивается сквозь тюль и ползёт по лицу, пробуждая ото сна естественным путём. Белый свет. Не яркий, не лучистый, лишь настойчивый, уже давно верно служащий будильником. Заставляет открыть глаза, проморгаться, протереть их. И вспомнить о головных болях. Помогающих возненавидеть новый день. И хочется выяснить причину. По-взрослому поговорить, сделать выгодное предложение. Тихо, мирно, взаимно. А в итоге приходится принимать таблетки, вытравливать мигрень из головы, из мозга, отовсюду, куда она уже успела протянуть свои лапы. Потому что не желает договариваться. Не горит идеей пойти на уступки.       А после спасительного действия лекарств вспоминать всё, что произошло вчера. В качестве развлечения. Вновь увидеть нежданного гостя в офисе, ресторан, плачущего Разумовского. Задаться вопросами, на которых пока нет ответов. Разобраться в своих чувствах. Пережитках прошлого. И смахнув всё, как пелену с глаз, собираться на работу. Желая оставить такие тяжёлые думы дома.       Только если бы наши желания всегда исполнялись, то мир давно сошёл бы с ума. От самых безумных идей. От человеческой слабости и жажды лёгкости жизни. Ведь будь всё по нашему хотению, давно воцарился бы хаос. Люди перестали бы быть людьми, превратившись в существ, возомнивших себя богами, без зазрения совести причиняющих боль другим, будь на то веская или не очень причина. Это сейчас такая малость кажется сущим пустяком. Ерундой, поверив во власть над которой, всего лишь оттянешь неизбежное. Мысли вернутся. Заполонят сознание с новой силой. Не утром, не днём, а вечером. Когда рядом не будет отливного оружия. Надоедливой секретарши, сующей свой нос, куда не нужно. Которую давно пора уволить, но всё никак рука не поднимается. Тишина. Спокойствие. И накатывающая волна эмоций, подпитываемая событиями, их следствиями или просто влиянием момента.       И рада бы я была забыть на время обо всём на свете, хоть на часик или два, окунуться в трудную рутину. Но и в огненном сплаве ружья отголоском пламени прослеживаются черты рыжих волос Разумовского. В цехе под ударами конвеерной машины слышится надрывное: «это не я, это он».       И сердце не выдерживает. И душенька рвётся на части. Не в силах оставить всё, как есть. Летящая спасать каждого, кто хоть раз был близок ей. Пальцы набирают знакомый адрес в навигаторе. Бесполезная трата драгоценных минут, ведь сознание прекрасно помнит дорогу, будто бывает там каждый день. Ноги вжимают в пол педаль газа, рассекая улицы рвущимся в бой рычанием. Руки на руле помнят все повороты. Лавируют между других машин, бессовестно обгоняя их.       Огромное здание с пресловутой эмблемой «Вместе» радостно встречает величием и превосходством. В этот раз не злорадно, скорее дружелюбно. Оно очень даже счастливо принимать гостей. Будто ожидало меня в своей обители. А я не спеша выхожу из машины. Уже сомневающаяся в своём решении. Проклинающая свой резкий порыв. Погорячилась, сглупила, пошла на поводу у эмоций. Стою напротив небоскрёба. Всматриваюсь в пляшущие тени за дымкой окон. На Петров город ещё не успели опуститься сумерки. Работники офиса разойтись по домам. А я закончить свой новый заказ, сдавать который нужно было через каких-то пару-тройку дней. Но всё это стало абсолютно бессмысленным в моих глазах. Потому что мой мир сузился до одной точки. Яркой, огненной, беззащитной. С голубыми как деревенское озеро ясными очами. С пламенными, словно языки пляшущего вечерами костра, волосами.       И снова шаг длиною в жизнь. Как много всего связано с простым умением ходить. С целью пересилить себя. Спрятать страх в самые дальние уголки подсознания. Обрубить все передергивания на корню. Идти. Уверенно, быстро. Зачем-то. Для чего-то.       Так глупо и самовлюблённо надеяться, что внезапно нагрянувших посетителей ждут. Радушно примут, распахнут объятия. Это бывает лишь в фильмах. С другой моделью поведения. С продуманным сценарием. С распределёнными ролями. Это на экране понятно, кто прав, кто виноват. Кто герой, кто злодей. В жизни всё не так. И герои носят маски злодея. И злодей скрывается за постулатом героя. А я просто шагаю навстречу судьбе. Чтобы стать злодейкой? Подсобником? Харли Квинн для Джокера? Кем-то больше, чем просто виртуальной Марго в дисплее телефона.       Двери, реагируя на движение, открываются. Металлический голос молчит. Будто боится спугнуть. Или же просто обижается, что теперь внимание создателя направлено на другую персону. Живую, дышащую. С мягкими волосами цвета утренней звезды. С серыми, отливающими небом, подведенными как несколько лет назад глазами. Я заняла надлежащее место. В созерцании. Или где-то глубоко в сердце. Неважно. Я просто была нужна. И шла восполнять эту нужду.       Прозрачный лифт более не вызывал восхищения. А пейзажи казались скучными. Сейчас Петербург выглядел иначе. Намного завораживающе и величественно. Но только меня это не занимало. Руки тянулись ко рту, ногти закусывались зубами, которые вгрызались в вытянутую часть пальцев и избавлялись от лишних кусочков, оставляя лишь неровные огрызки. Сознание кричало о том, что нужно вернуться обратно, мчаться как можно дальше от этого места и больше никогда, никогда не слышать и не видеть его. Мысли услужливо подкидывали страшные картинки криминальных хроник со всеми вытекающими для преступников и их сообщников. Связываться с Разумовским — гиблое дело. Рано или поздно его схватят. Не его, так того, кто является на самым делом Чумным доктором. В любом случае они все связаны. И ни одному из них не поздоровится. Но тем не менее сердце упрямо стучало, а ноги в нетерпении тарабанили по лифту, мечтая поскорее ступить на скользкую дорожку. Видимо, им нравилось спотыкаться, падать и получать самые извращённые травмы. Не жалея ни капли своих нервов.       Он сидит за столом. В черном кожаном компьютерном кресле. С крайне сосредоточенным выражением лица. Что-то нажимая прямо на панели управления. Не замечает чужого присутствия. Или настолько доверяет, что может позволить закончить себе дела, ничего не утаивая от моего любопытного взгляда. А наблюдать за тем, как он работает, одно удовольствие. Морщит лоб, демонстрируя пролегающую складку. И это смотрится так серьезно, что добавляет его небрежному образу деловитость. Только вот банка газировки, поддевающаяся локтём никак не способствует шаблонам, сильно выделяя ее потребителя среди прочих важных бизнесменов.       Сергей делает последние штрихи и поднимает голову, поправляя спадающую чёлку. Его лицо меняется, становится светлее и чище. Заметно расслабляется, успокаиваясь моим присутствием.       А потом он быстро откатывается от стола, подскакивает со стула и летит навстречу ко мне, расправляя крылья.       — Марго, — живо, резво и безгранично счастливо восклицает он, походя на глупого мальчишку, соскучившегося по своей подруге. — Я так рад, что ты пришла.       Слишком невинно, слишком чисто. Словно и нет никакого костюма Чумного доктора. Нет смертей нескольких людей на его руках. Вообще ничего нет. Кроме счастливого Разумовского. Маленького ребёнка, с восторгом наблюдающего за миром.       Я отшатываюсь, не давая попасться в сети мужчины. И строго смотрю на него. Знал бы он, как я хочу утонуть в его объятиях. Забыться навсегда. Рядом с ним. Только если бы все наши мечты исполнялись, разве не превратились бы мы в монстров? Разве мы смогли бы мечтать?       — Я пришла поговорить насчёт вчерашнего, — слова даются с трудом. Это совсем не то, что я хотела бы сказать. Язык тонет в горечи. Слюна подобна яду.       — Я благодарен за поддержку, — кивает Сергей с погасшим блеском в глазах. Руки нехотя опускаются вниз, залезая в карман и вытягивая оттуда мелкую резинку, которая начинает вертеться на пальцах, выписывая круги.       Миг до закрытости. Миг до точки невозврата. Пару предложений и наступит конец. Глубокий вдох, чтобы хватило воздуха всё высказать. Сжатые губы в попытке оттянуть момент. Выдох. Слово на кончике языка.       — Сергей, к Вам из полиции. Я не шучу.       Проснувшаяся от компьютерного сна ассистентка (или притаившаяся в западне), опередив меня на долю секунды, вмешивается в нашу интимную атмосферу и разбивает вдребезги всё, что я так тщательно выстраивала.       Озёра заполняются испугом. Разумовский метается из стороны в сторону, собирая в голове мысли в кучу. Но времени слишком мало для наведения порядка. Листы бумаги прижимаются какой-то папкой. Встроенная в стол сенсорная консоль отключается лёгким нажатием кнопки. Паника уже просочилась в воздух и едким дымом стала распространяться по комнате.       Хватка, неожиданно твёрдая и крепкая, на моей руке настойчиво тянет меня куда-то, не давая опомниться. Я ошарашенно иду следом, гипнотизируя рыжую макушку в немой просьбе всё объяснить. Оказавшись у крайней стены, я удостаиваюсь внимания Разумовского и получаю краткое:       — Будь здесь, пока я с ним поговорю.       Внезапно лишившись дара речи, лишь киваю, покорно выполняя инструкции. Рука скульптуры съезжает вниз, открывая проход, а я оказываюсь втиснутой туда одним толчком. Сергей не перестаёт удивлять своей непредсказуемостью, демонстрируя внушительную силу для своей внешней хрупкости.       Звук датчика открывания дверей. Грузные шаги. Словно по полу катят бульдозер. Шебуршание фантиками от снэков Разумовского и его лёгкие, практически летящие встречные шаги.       — Майор Гром, — представляется грубый голос, отбрасывая все сомнения насчет его принадлежности к профессии полицейского.       — Добрый день, — чересчур вежливо, почти доброжелательно. — Чай, кофе, газировка? — в привычно выделяющейся из общей массы манере. Даже при служителе закона.       Моего дыхания почти не слышно. Я словно не дышу вовсе. Максимально прислоняюсь к стене, чтобы собрать каждую крупицу информации. По крупицам и местам воссоздавая картину. Дорисовывая краски в голове. Это кажется таким важным и нужным. Ведь я умудрилась вляпаться в серьёзное дело.       — Ого. Зачем Вам столько? — искреннее удивление. Слишком искреннее для полицейского.       — В детстве я всегда завидовал сверстниками, которые могли позволить себе что-нибудь такое. Так что можно сказать, закрываю гештальт, — откровенно делится своим кусочком жизни с майором Сергей. Умело разбавляет беседу отвлекающим манёвром?       — Нагоняете упущенное? — догадывается Гром, кажется, задумываясь над словами собеседника.       — Типо того, — соглашается Разумовский, постукивая пальцами по крышке железной банке. Заметно нервничая.       Мне становится не по себе. Оставить его одного с полицейскими. Это казалось кощунством. Богохульством. Смертным грехом. Я почти протянула руку, чтобы толкнуть рычаг обратно, но вовремя себя одернула, закусив губу. До крови. Он спасибо не скажет. Почему-то в этом я была уверена.       — Я по поводу видео Чумного доктора…       Горло пересохло. Неужели Сергей мог так так неумело попасться. Его растерянность и нервозность выдала с потрохами.       — Я уже удалил оригинал, но сами понимаете, копии разлетелись быстро…       — Мне нужно посмотреть, с чьего устройства велась трансляция, — пока разговор не зашел в другое русло, перебил майор Гром.       — Благодаря децентрализованной системе шифрования, никто не может отслеживать пользователей соц.сетей, — с гордостью отметил Разумовский, явно восхищаясь своим творением.       Я не могла не сдержать улыбку. Сколько пришлось ему пройти испытаний, чтобы воплотить мечту в жизнь. Ни один человек не сможет этого себе даже представить.       — Зачем же создавать то, что нельзя контролировать? — возмутился полицейский.       — Свобода слова, — акцентируя всё внимание, выделяя эту фразу сильнее других, с нажимом пояснил Сергей.       — Ясно, — заключил Гром, как если бы пробежался глазами по вердикту судмедэксперта.       Он хотел добавить что-то ещё. Беспокойная походка кричала о том, что это не всё. Он не добился того, за чем пришёл. И явно был недоволен.       — Всего доброго, — взяв инициативу на себя, поставил точку сам Сергей, всем своим существом выпроваживая полицейского за дверь.       — До свидания, — с еле заметным подтекстом попрощался майор и направился к выходу.       Я скатилась вниз по стене, держась за голову. Сердце стучало как сумасшедшее. Вот-вот выпрыгнет из груди. Выдохнула. Только сейчас смогла спокойно дышать. Я слишком переволновалась. Слишком испугалась. Не за себя. Совсем не за себя.       Окинула взглядом пространство, в котором на время оказалась заперта. Та самая тайная комната, которую я себе представляла при первом вхождении в обитель Разумовского. Именно такая, как я и думала. Ничего вычурного. Строгий минимализм. С оттенком беспорядочности. Все же он спит на кровати, а не на диване, как могло бы показаться.       — Ты в порядке?       Я снова чувствую свет. Пробивающийся сквозь затемненную комнату. Поднимаю голову в сторону Сергея. Он протискивается в проход и подходит ко мне. Глаза предательски щиплет, слёзы рвутся наружу. Я держусь из последних сил. Потрясение ли? Сильный испуг? Что повлияло так на меня? Переживание. Огромное переживание за человека. За дорогого человека. Что так люб моему сердцу.       Солёная жидкость стекает по щекам, затекая в рот и смачивая губы. Горючие слёзы, чистый кипяток льются, отображая плач души. Он стоит. Не смеет присесть. Подойти ближе. Не знает, как себя вести. Как помочь. А я лишь пожимаю плечами, мол всё хорошо. Но один вопрос рвёт сердце:       — Что ты наделал?