Meine liebe

      Вокруг темнота, голова нестерпимо болит, словно в неё натыкали множество маленьких, но чертовски острых гвоздей. Ты пытаешься пошевелить хотя б одной из целых конечностей, хотя, судя по ощущениям — их нет. Сознание начинает окутывать едкий, терзающий страх, заставляющий лихорадочно биться буйное сердце, а лёгкие — шумно втягивать горячий спёртый воздух.       Стараешься вспомнить, что случилось, где ты могла по воле судьбы оказаться, но лишь горестно осознаёшь, что не помнишь даже своего имени, только смутные, можно сказать, туманные факты из прошлого.       —П-помогите…— раздаётся где-то вдалеке слабый, молящий голос. Ты не сразу осознаёшь, что он принадлежит тебе. В ушах звенит. Чернота вокруг становится все более и более пугающей, а невозможность хоть что-нибудь сделать вполне чётко даёт понять, в каком плачевном положении находишься, — пожалуйста…кто-нибудь!       Собираешь последние силы, выкрикивая эти пустые просьбы. Кто услышит?       Ещё недавно жизнь казалась может и не сладкой, но понятной. Такой, что с ней можно было смириться, что-то сделать и хоть малость повлиять (пусть даже и перебегая от соседа к соседу, от сарая к сараю в поисках укрытия), а сейчас..?       Внезапно тишину, окутывающую кромешную тьму в которой ты находишься, разрезали чёткие и весьма тяжёлые шаги. Мужские? Начинаешь лихорадочно перебирать варианты, кому эта походка принадлежит, но по мере приближения незнакомца с ещё большим страхом осознаёшь, что это явно не поступь того, кто яро желает тебя освободить. Больно спокойные, по-хозяйски уверенные эти шаги.       —Нда, —протянул незнакомый голос, — хуёво ты, однако, выглядишь. Ну, — щелкнул выключатель и помещение озарил тусклый желтоватый свет от небольшой лампы на потолке, — чего так дышишь то? Давай, миледи, вставай.       После того, как в воздухе повисла эта учтивая, —но только на первый взгляд, — просьба в твоём чуть успокоившемся сознании возникает резкое и вполне естественное в подобной ситуации желание не только встать, но и бежать. Бежать как можно дальше и как можно быстрее.       Теперь перед глазами вместо тьмы возникла небольшая комната с двумя столами: на одном лежали пугающего вида инструменты, над другим, сплошь усыпанным листками с какими-то чертежами, висело множество фотографий, некоторые из них были перечёркнуты. Мотаешь головой, стараясь сфокусироваться на изображениях перед твоим носом.

«Матерь Миранда?»

      Посередине, среди различных снимков красовался портрет матери. Всё происходящее вокруг— такое непонятное, страшное и пропитанное гнетущей безысходностью.       Переводишь взгляд слегка покрасневших от выступивших против воли слёз глаз на незнакомца, который в ответ смотрит на тебя с нарастающим с каждой секундой раздражением.       Его лица ты практически не видишь, поскольку скрыто оно почти полностью тенью широкополой потёртой шляпы. Различимы только глаза. То были проницательные зеленовато-янтарные глаза, чуть прищуренные, изучающие скептически. Мужчина этот доверия не вызывает, особенно лестно сияет на груди его нацистский жетон, красноречиво, — как позже выяснится, —описывающий своего владельца.

«Немец, да ещё и военный?»

      Оценить незнакомца в полной мере тебе не удаётся, поскольку из тягостных размышлений тебя словно вырывает какая-то неведомая сила, буквально принуждающая изнурённое и ранее абсолютно бесчувственное тело соскочить резво со своего места.       —Какого чёрта? — на этот раз вполне произвольно вырывается из груди.       Ощущения такие, словно неведомый кукловод дёргает за ниточки, подчиняя всю твою волю себе, делая тебя своей безвольной игрушкой. Это пугает, страшно пугает, пугает больше, чем тьма, недавно тебя поглощавшая. Ужасно осознавать, что ты принадлежишь не только себе, что за твои действия и, —что самое страшное, — мысли ответственно ещё и чужое сознание. Пугает, когда ты не чувствуешь ног, но стоишь на них. Мотаешь головой, с ужасом осознавая, что конечности более не плоть и кровь, а железки и шестерёнки.       Мужчина, до этого молча созерцающий твоё удивленное лицо слегка разочарованно цокает языком.       —И как ощущения, Хоффман?

«Хоффман? Какая Хоффман? — растеряно перебираешь в голове по каким неведомым причинам к тебе так обратились, — это же немецкая фамилия…что-то значащая видимо».

      —Да, тебе подходит, будешь Хоффман. Только, блять, ради всего святого, сделай попроще лицо.       Именно после этих слов выполнение такой на первый взгляд простой просьбы кажется тебе решительно невозможным.

«Попроще? Какое к бесам проще?»

      Словно немощная золотая рыбка хватаешь ртом воздух, в надежде этим воздухом удавиться, что угодно, лишь бы не находиться в этой каморке. Глаза лихорадочно изучают помещение, мужчину, продолжающего невозмутимо следить за тобой.       —Знаешь в чём твоя проблема? —незнакомец резко развернул спинкой от себя близ стоящий стул и уселся на него в абсолютно расслабленной позе, словно между вами уже давно идёт неформальный, даже дружеский диалог. Голос его был звучным, отдавался слабым эхом в этой треклятой комнатке, — а твоя проблема в том, что ты ду-ма-ешь. Ты можешь думать, —он всплеснул руками, — хоть кто-то, блять, в состоянии осуществлять своей пустой головой простейшие мыслительные процессы. Верно говорю?       Ты неуверенно кивнула, стараясь попутно натянуть на побледневшее лицо подобие вежливой улыбки. Этот мужчина тебя до чёртиков пугал не только тем, что встретиться вам посчастливилось в столь нелицеприятной обстановке, не только своим «диковатым» внешним видом, который ты успела рассмотреть «от и до», даже не грубым голосом, а тем, что он, казалось, был весьма умён. С умными людьми тяжело. От них тяжело скрыться.

«О каком побеге ты вообще думаешь? Матерь Миранда, он же и шагу мне ступить не даст. Это тело даже не принадлежит теперь мне…»

      Ты с сожалением посмотрела на искусно сделанные механические пальчики, в которых с тихим лязгом и постукиванием крутились крошечные шестерёнки. Работа определённо тонкая, мастерски выполненная, но от этого даже более ужасающая. Кому понадобилось трудиться над таким?       —Кто Вы? — пытаешься унять дрожь в голосе, но лишь предательски заикаешься, — ч-что здесь происходит, что с моими…?       Незнакомец медленно качает головой, поднимает ладонь вверх, призывая замолчать. Покорно прикусываешь язык, ведь идея вести себя послушно внезапно начинает казаться весьма неплохой и дающей хоть малейший шанс очутиться вне этих бетонных стен.

«Нужно лишь поступать не как героиня тупого кино».

      —Карл Хейзенберг, — мужчина с претензией на грациозность снял свою шляпу, демонстрируя некогда тёмные, а ныне седоватые волосы. Он всё ещё выглядит слегка пугающе, но его манеры непроизвольно располагают к себе, вызывая неподдельный интерес.