Meine liebe

      Ты жмёшься к холодному стеллажу, чувствуя, как под твоей спиной чуть скрипит затёртое множеством рук, холодное, словно могильная плита, стекло.       Карл пугает: из просто «мутного типа», каким ты его определила в начале без тени искреннего недовольства,— он хоть и был мудаком, но желание довериться ему присутствовало сполна,— мужчина превратился в непредсказуемый ураган, который то затягивал к себе, то выплёвывал на грешную Землю. Угроза. Он – угроза.       Скрытный, с этими отвратительными вспышками гнева, с, судя по фотографиям, изломанной, как кости жителей деревни, психикой. Ещё раз просишь его остановиться, не подходить, но он, кажется, не слышит.       Шаги тяжелые, отдающиеся мощными ударами в мыслях, направленными целиком на его персону.

«Чего он хочет?— отрываешь взгляд от своего «милого друга», осматривая помещение и пути отступления. В глазах всё начинает слегка двоиться,— что делать, что, блин, делать...?»

      Каждый новый вздох даётся труднее предыдущего, точно невидимая рука обхватила глотку и сжимает, преследуя одну лишь цель — закрыть на век твои заплаканные глаза. В очередной раз, вместо просьбы остановиться, из груди вырывается сдавленный собачий скулёж, способный, вероятно, пробудить жалость в душе любого человека. Жаль, что Карл — не человек вовсе.       Ты безнадёжно пытаешься концентрировать взгляд перед собой, будто это как-то может помочь, но веки, наливающиеся свинцом с непомерной скоростью, закрываются. Последняя мольба срывается с твоих пересохших губ, растворяясь бесследно в душной комнате.       Чувствуешь, как тёплый тусклый свет начинает бить в лицо. Жмуришься, словно пытаясь отогнать от себя золотистые лучики, начинающие казаться решительно лишними во всём этом «тёмном царстве». Лежишь так некоторое время, чутко прислушиваясь к происходящему, пытаясь разобрать, что происходит «по ту сторону».       Поодаль, чуть правее тебя, раздаётся размеренное постукивание железок, шорох бумаги. Воздух наполнен ароматом алкоголя, курева и синтетических масел, способных вскружить голову всякому, кто питает особенную любовь к различной пахучей химии. Превозмогая общую слабость, сковывающую тело и прямо приковывающую его к постели, пытаешься приподняться на локтях.       Хейзенберг спокойно мастерит своё загадочное «нечто», сокрытое полностью его спиной. Отчего-то тебе становится отрадно...вероятно потому, что на столе лежит не подгнивший механизированный труп, а что-то не слишком большое и, что важно, не мёртвое.       —Miststueck!*— Карл раздраженно махнул рукой, отчего некоторые детали, до этого мирно валяющиеся кучей на столе, полетели на пол,—Эй, куколка, раз уж проснулась,— он неожиданно повернулся к тебе через плечо, словно желал о чём-то попросить, но, к ещё большему твоему удивлению, умолк. Глаз его не было видно, но изучающий взгляд прямо чувствовался на коже, отдаваясь жгучими мурашками по всему телу.       —Чего Вы хотите, Карл?— ты кое-как выдавила из себя эту фразу, в очередной тщетной попытке казаться уверенной в себе и вовсе не запуганной, Взгляд не отводишь, точно пытаясь выиграть в эти «гляделки», которые сама же и выдумала.       —Могла бы ты дать мне вон ту книжку?— он ткнул пальцем куда-то за твою спину, слегка кивнув головой,— Да-да, вон эту, синюю. Нет, стой,—уже готовая вытащить с полки необходимую литературу, оборачиваешься на Карла, задумчиво высматривающего корешки старых изданий «Самолётостроения»,— возьми ту, которая левее.       —«Общий курс...— жмуришься, вчитываясь в ужасно затёртый текст,—авиационных двигателей лёгкого топлива»?       —Оно самое, дорогуша, только быстрее давай,— напрягаешься, улавливая в голосе Карла лёгкое нетерпение, зачастую, как выяснилось, перерастающее в лютую агрессию.       Аккуратно цепляешь пальцами тонкий переплёт и тянешь на себя. С некоторым усилием, но книга выпадает из своего «тесного плена» вместе с ещё некоторыми своими сотоварищами, с глухим стуком приземляясь на кровать. Охаешь себе под нос, спешно выискивая в образовавшемся беспорядке необходимую вещицу, а спиной чувствуя насмешливый взгляд Хейзенберга. Её нигде нет.       Забывшись, в очередной раз оглядываешься на мужчину, словно ожидая от него поддержки, абсолютно не задумываясь о том, почему тебе нужны его сострадание и понимание. Рыскаешь руками по тёплой простыне, будто в состоянии найти книгу наощупь. На щеках выступает румянец, выдавая с собой всю ту неловкость, которую испытывало бешено стучащее сердце.       Мужчина поправляет шляпу, неторопливо двигаясь с места в твою сторону. По спине вновь пробегает лёгкая дрожь.       Он улыбается, взбалтывая перед своей физиономией невесть откуда взявшуюся бутылку с, судя по этикетке, коньяком. Янтарная жидкость заманчиво переливается в толстых, слегка заляпанных стенках. Карл салютует тебе этой полупустой склянкой, точно дразня, призывая присоединиться к его скромному и неуместному празднеству. Губы медленно прислоняются к горлышку, а глаза, скрытые за очками, но,— ты готова поклясться,— все ещё внимательно следящие за тобой, хищно блестят.       — Как ты только не подохла ещё,— выпив по меньшей мере глотков пять залпом, он хлопнул в ладоши, все ещё удерживая бутыль коньяка, отчего напиток начал недобро плескаться в своей обители,— А вот и она,— Карл указал все тем же коньяком на кровать, видимо пытаясь ткнуть в нужную книгу, но слегка дрожащая рука ему явно не способствовала в этом.       Ты несколько сконфуженно смотришь на своего оппонента, поскольку отменным «везением» действительно отличилась: то чуть не умерла из-за ликана, то едва ли не превратилась в вино у леди Димитреску, после чего прыгнула с огромной высоты и чудом добралась до фабрики.

«Да и с чего меня это должно волновать,— потираешь одной рукой предплечье,— такой удаче только радоваться можно. Если ему угодно каждый раз вытаскивать меня из этого дерьма, значит имеет причины...А мне что? А мне главное не сдохнуть».

      Имея твёрдые убеждения на этот счёт, облегченно выдыхаешь, лишь в последний момент осознавая, что твои мысли в полной мере известны отнюдь не только тебе. Карл всё ещё улыбается, но теперь с некоторым пониманием. Его рука тянется к твоей, вручая полупустую бутылку, а сам он, взяв книжку, неторопливо возвращается к забитому железками и чертежами столу.       Пока хозяин скромной комнаты занимается своими,— как ты отметила,— «ебанутыми опытами», пользуясь относительным затишьем и некоторым радушием со стороны Хейзенберга, спокойно осматриваешь помещение.       Впервые с облегчением ощущаешь, как страх отступает, давая некоторую свободу простому интересу. Тебе это чувство явно нравится.       Комната, впрочем, не отличалась особенно от других помещений на фабрике, за исключением, разумеется, той «библиотеки». Здесь же было относительно уютно, будто бы хозяин специально старался превратить свою обитель в подобие чего-то «домашнего и родного», схожего с обычным жилым помещением нормального человека: кровать, небрежно, но все же застеленная, пусть и не самыми свежими простынями, тумба с причудливого вида лампой, под которой робко спряталась маленькая книжка в кожаном переплёте, стол с рабочими материалами и, что вообще поразительно, старое кресло, походящее на постояльца какого-нибудь мусоросборника на окраине самой отшибленной от внешнего мира деревни. Прям как эта.       Ты продолжаешь сверлить глазами мелочи и интересные чертежи, украшающие это место и нещадно отнимающие у него обаяние и звание «уютного гнёздышка» — препарированный человек, даже нарисованный, не вселял в душу ничего, что могло бы вызвать в ответ тёплые чувства. Разве что лёгкую теплоту в гортани, с привкусом желчи.       Карл что-то бубнит злобно на фоне, то и дело отпивая из очередной бутылки, покоящейся на столе среди ещё с десятка таких же, как она сама — пыльных, сплошь в разводах и пятнах мазуты, полупустых. Крутишь в голове тысяча и одну догадку, влияет ли такое злоупотребление спиртным на организм Хейзенберга и если влияет, то как именно. Отчего тебя вообще такие вещи волнуют?       Лорд же продолжал до поры до времени игнорировать твоё присутствие, поскольку мысли его, как ты могла рассудить, были заняты маленьким приборчиком, который он увлечённо мастерил, отвлекаясь лишь на своё пойло. Созерцая все это, ты от нечего делать начала разглядывать бутылку, которую все еще крепко держала в руках. Переливающийся золотом алкоголь, пусть даже с каким-то непонятным осадком на дне, выглядел заманчиво.       Как бы невзначай подносишь ближе к лицу напиток, точно вчитываясь в стёртую этикетку. Боишься? Он сам дал тебе это и, как можно решить, глядя на забитый горячительными стол, явно не просто «на подержать».       Гортань обжигает едкая, неприятно пахнущая жидкость, отнюдь не похожая на коньяк, почти сразу начиная согревать тебя изнутри. На губах мелькает улыбка, ведь складывающаяся ситуация доходит до абсурда. Недолго думая, залпом допиваешь спиртное, тут же с грохотом водружая пустой сосуд на близстоящую тумбу.       Почти сразу становится ясно, что сей напиток не самый простой, по меньшей мере — это адская смесь самых крепких алкоголей, долгое время мариновавшаяся в стенах этого чудо-заводика. Тихо смеёшься, сразу прикрывая ладонью рот.

«Это же какой то цирк, клоунада...не иначе,— зыркаешь исподлобья на все ещё работающего Карла, опасаясь какого-либо внимания с его стороны,— какого чёрта я вообще это...эту...блять,—голова вновь начинает гудеть и кружиться, напоминая, судя по всему, о том, что общая слабость является следствием того, что ты давненько ничего не ела,— Зачем я что-то из его рук пью? Какой-то мутный тип с явными расстройствами личностного...характера? Батюшки, чёртов нацистский инженер и...блядский сынок Матери Миранды!»

      —Хоффман, а ты не скупа на комплименты, да?— Хейзенберг оглянулся через плечо и заговорщически подмигнул. Очки его уже были сняты.       —А Вы мне в голову бы поменьше лезли. «Меньше знаешь — крепче спишь» как ни как.       —Именно поэтому ты стремишься выведать у меня всю эту,— он сделал весьма заметное ударение на этом моменте,—хуйню? Весьма бездарно советовать другим то, чем сама не пользуешься.       Тебя слегка раздражает этот его беззаботный тон. Падаешь спиной на кровать, нарочито показушно отворачиваясь к стене. Это уродское пойло будто плавит напрочь мозги, заставляя вести себя, точно подросток без тормозов.       Вне поля твоего зрения продолжает слышаться возня, временами разбавляемая какими-то злобными немецкими словечками, кажущимися просто бесконечным набором шипящих звуков. Шаги. Все ещё упорно всматриваешься в мелкие царапинки и дефекты бетонной поверхности перед носом, чувствуя, как от неё веет холодом. Этот холодок был особенно неприятным, каким-то диким, пронизывающим до костей в той степени, что даже выпитый алкоголь не мог уже тебя согреть. Почти у самого матраца, в самом низу, виднеются ровные, точно выцарапанные полосы. Проводишь по ним пальцами, точно пытаясь понять смысл начертанного.

«С 5 до 9?*»

      —Где этот чёртов блокнот?       С напускным безразличием оборачиваешься через плечо, прослеживая траекторию раздражённого Хейзенберга, вновь ищущего что-то в куче мусора, железок и бумаг.

«Да, алкоголь явно делает его более вспыльчивым...мммм, а что за блокнот?»

      —Маленький такой, в кожаном обложке, знаешь,— Карл активно жестикулирует, поднимая руками всякие железки, отбрасывая их в разные стороны,— вот такой примерно.       —На тумбе лежит какой-то, — продолжаешь внимательно следить, уже без застенчивости переворачиваясь на другой бок, лицом к комнате,— У Вас, Карл, я так прогляжу, сегодня все теряется и идёт не по плану.       — Меня поражает твоя внимательность. Может, ты что-то ещё углядеть успела?       — Какие планы с 5 до 9?— немного привстаёшь с постели, опираясь на локти.       Это можно считать чем-то забавным, нелепым.

Глупым.

Дурным.

      Ты сидишь в этой вонючей, душной и до одури тесной комнате, снова наливая в стакан коньяк, внимательно слушая своего собеседника. Стоило один раз затронуть личную для Карла тему и не давить с расспросами, как ответы,— даже не самые востребованные,— полились на тебя рекой. Он иногда всё тот же мудак с заскоками, но теперь он открылся для тебя и с иной стороны.