Meine liebe

      По всему городу: меж разрушенных стен и обломков крыш, на маленьких мощеных улочках и широких дорогах — везде раздавались оглушающие, леденящие душу выстрелы.       Серое небо было затянуто плотными тучами, уныло плывущими на север. Этим гигантам не было дела до суматохи, которая беспощадно поглощала всех оказавшихся внизу. Вся их гнетущая грязная масса точно свысока взирала на людей-муравьишек, шныряющих по грешной Земле.       Грохот в округе стоял до того ужасный, что, казалось, он представлял собой нечто материальное, колоссальную силу, способную превратить в руины любое место, даже самое надёжное, способную так же изничтожить и судьбу каждого несчастного, кому в этот день довелось скитаться по морозным улицам.       Карл нёсся по этим сырым переулкам не разбирая дороги, отталкивая торопливо скрывающихся прохожих и проклиная их за то, что заставляют его двигаться медленнее, чем нужно. Все хотели спастись, но он, чёрт возьми, больше, ведь лишь так в руках его была призрачная надежда на помощь дорогим людям.       Дыхание уже порядком сбилось, предвещая тем самым новые трудности, лёгкие горели, а Хейзенберг корил себя за не слишком активный образ жизни.       — Маргарита! Чтоб тебя...— резкий поворот, заставляющий вновь сбавить скорость. Грязь, изрядно смешанная с кровью и, вероятно, слезами тех, кто потерял в этот день всё, что имел, талый снег под ногами — всё это неприятно чавкает при каждом шаге, пачкая собой чёрные ботинки,—Маргарита Хоффман, сюда!       По другую сторону улицы, боязливо озираясь и, кажется, даже слегка пригнувшись мечется невысокая, с двумя растрёпанными косичками девушка. Её светлое платье, поверх которого накинута вязаная шерстяная кофта, сплошь покрыто брызгами крови, что заставляет Карла невольно содрогнуться. Одна только мысль о том, что кровь может принадлежать этой девушке приводила его в ужас. Собрав оставшиеся силы, парень зайцем рванул вперёд.       —Карл!— едва заметив Хейзенберга, девушка, придерживая округлый животик, побежала навстречу,— Боже, Карл! Скорее,— она схватила его за рукав, чуть оттягивая на себя,— нужно бежать...бежать! Я...Я боюсь, так боюсь...за тебя, за нашу малышку...       Мужчина перехватывает трясущуюся женскую ручку и торопливо, нежно, насколько это вообще было возможно, поглаживает её по тыльной стороне ладони.       — Все будет хорошо, дорогая, только не паникуй. Помнишь Густава?— Хейзенберг мельком огляделся, начиная ненавязчиво утягивать Марго в небольшой, едва заметный переулочек, располагающийся за его спиной,— Он сказал, куда мы можем сбежать...переждать.       —Gott, dann laufen wir schnell dahin*,— пролепетала девушка, крепче хватаясь за крепкую ладонь мужа.       Где-то поблизости вновь раздался ужасный грохот, побуждающий сердце пропустить удар. Теряя терпение и надежду на спасение, Карл, наплевав на нежность, наконец рванул в закоулок, увлекая любимую за собой.       Они бежали под градом пуль, появившихся, казалось, из ниоткуда, петляли хаотично расположенными двориками, словно скрывающиеся от погони беззащитные звери, мысленно при этом молясь лишь о спокойствии и безопасности, которые смогут найти в укрытии.       Звуки выстрелов, крики, завывания ветра и топот множества ног — эта адская какофонии звуков слилась в одну ужасающую мелодию, именуемую без преувеличения «Маршем смерти».       Ручка жены всё сильнее и отчаяннее хваталась за Карла, давая понять, что девушка не поспевает за ним. Ей было до боли тяжело, страшно, но она продолжала отважно цепляться за надежду оказаться в безопасности.       —Стоять, крысы!— когда до заветного «укрытия» оставалось не более километра, впереди, к огромному ужасу пары, возник коренастый мужчина, чьё лицо красноречиво было перекрещено ужасного вида шрамом,— ты и ты,— он указал дулом винтовки, отдаленно напоминающую охотничью, поочередно на Маргариту, после – на Карла, не давая им возможности скрыться— К стене, шваль.       Хейзенберг напряжённо прошёлся глазами по противнику, ловя себя на отнюдь не утешающей мысли, что смерть неизбежна. Крепче сжав руку жены, как бы прося её не делать резких движений, он медленно двинулся в указанное место.       —Мы просто хотим уйти отсюда, Kamerad.       — А мне насрать,— лицо военного озарила плотоядная улыбка. Всё внутри Хейзенберга словно замерло в момент и резко упало в небытие. Он знал, что сейчас произойдёт.       Парень спешно обернулся через плечо, понимая, что он смотрит на Маргариту в последний раз. Она тоже это, казалось, осознала: в тёмных глазах подрагивали белёсые огоньки отражающегося неба.       Все произошло так быстро.       Её пересохшие губы беззвучно шепчут: «Ich liebe dich, Carl», после чего, в один момент с оглушающим выстрелом, некогда цепкая хватка её нежных ручек ослабевает. Слабое, крошечное тело падает на холодную серую землю, почти сразу оставляя на ней лужицу крови. Алой, ещё тёплой. Ресницы девушки подрагивают, грудь резко вздымается пару раз, после чего всё затихает, оставляя после себя тянущую пустоту, заполняющую сознание.       —Сукин сын!       Не помня себя, Карл бросается на колени, отрывая жену от земли, прижимая её к груди, словно пытаясь оживить одной только мыслью ещё не остывшее тело. Она ведь не могла так просто умереть, так глупо, так быстро и безвозвратно исчезнуть. Она и их долгожданный ребёнок, который вот-вот мог увидеть свет. А теперь его глаза никогда не откроются, как и её. И более эти люди не смогут сделать ни вздоха, не смогут улыбнуться ему, Карлу Хейзенбергу, который всегда считал, что сможет отдать жизнь за свою семью не раздумывая. Однако сейчас, стоя на коленях, желая всей душой погибнуть вместо Маргариты, он лишь жмётся к ней, с ужасом смотря на тоненькую струйку крови, стекающую со лба к всё ещё румяной щеке.       Он ничего не может сделать.

Ещё один выстрел.

Темнота.

      И как можно сказать куколке Хоффман, жмущейся к стене с неимоверным страхом, отчего же он зол? Она просто не должна быть здесь, ведь свою эпизодическую роль уже исполнила «от и до».       Пусть её прикончила бы Альсина, пусть бы утопил в своей кислотной блевоте уродец Моро или, в конце концов, довела бы до самых страшных галлюцинаций «стрёмная куколка» в компании сдвинутой Беневиенто.       В отражении бездонных глаз напротив Карл видел не себя, а того палача, забравшего возможность на жизнь у Маргариты, у него и у их ребёнка. И его это, к удивлению, забавляло. Пусть он и твердит этой несчастной о «выборе», но есть ли у неё он на самом деле? Нет.       Её не знающая границ эмоциональность, щедро и в полной мере отражающаяся на молоденьком личике и в каждом случайном движении — всё это раздражало, заставляло вновь окунаться в затопленную зловонной мутной водой могилу, в которой покоился прах некогда чудесных воспоминаний. Карл недовольно поморщился, смерив девушку пренебрежительным взглядом. Она вызывала ненависть по меньшей мере тем, что приносила ему боль одним своим смазливым видом.       Она что-то бессвязно говорит, какие-то очередные глупости, задаёт снова одни и те же вопросы, на которые никогда не получит ответы. Да и зачем они ей? Разве не видит, идиотка, что бежать некуда, а разбираться в происходящем — себе дороже. И пускай не видит дальше, как тупой домашний хомячок бьётся лбом об клетку, продолжая забавлять хозяина.       Именно в этот момент Хейзенберг в полной мере осознал, принял, что его с лихвой тешит происходящее.       Зачем все эти попытки быть казаться живым человеком? Зачем кровать, небрежно застеленная тряпками ещё из «прошлой жизни», каждую ночь принимающая в свои объятия уже отстрадавшее сполна тело, которому не нужен сон, зачем еда, алкоголь и чёртовы сигареты, если ему это уже не помогает совсем?       Все стремления, силы, глупо растраченные на создание вокруг себя человечности — напрасная трата ресурсов. Никто не видел этого, а когда шанс показать живому человеку всё сокровенное наконец появился, делать это уже не хотелось, ведь всё сознание действительности в один момент перевернулось, подобно нечаянно опрокинутой вазе, после чего сломалось, оставив после лишь черепки, изнутри окрашенные в иссиня-чёрный.       И в нем более не было всего того хорошего, что он так желал возродить. Были слепые желания, ведущие в тупик, но от этого они становились лишь привлекательнее — зачем жить вечно, когда все радости стали эфемерны?       И вот сейчас он в очередном углу, из которого пусть и легко выбраться, но сам факт наличия этого препятствия так абсурден. Помог девушке, только потому что она была похожа на Маргарет? Попытка наверстать упущенное и не дать умереть очередной беспомощной в поле своего зрения, желание самоутвердиться, став чьим-то «создателем», возродившим душу из пепла.       Возродившим, чтобы самолично сжечь вновь.