Обними меня

Павлова замерла на месте и Артём, обеспокоенный подобным поведением матери только после того, как она увидела табличку с фамилией у двери, спросил: — Ты чего? — произнёс он, глядя на женщину — Нет, нет.. Все нормально, — спустя несколько секунд молчания ответила она. Ирина Алексеевна дёрнула ручку кабинета, и та с лёгкостью поддалась. Женщина ожидала там увидеть гражданина Израиля собственной персоной, но вместо этого обнаружила там только его сумку и перекинутое через неё пальто на рабочем столе. Сердце невольно сжалось. Волна ненависти захлестнула Павлову с новой силой, но она лишь кинула растерянный взгляд на знакомые до боли вещи. В один миг её ощущения спутались, ей хотелось поскорее его увидеть, обнять, но ненависть препятствовала другим положительным ощущениям. — Мам, ты же была заведующей, — Артём сделал несколько шагов назад и снова прочитал фамилию на табличке, убеждаясь в том, что никому из них это не привиделось. Не желая больше скрывать что-то от сына, который до этого момента и так оставался в полном неведении, она выпалила с очень тревоженным взглядом: — Меня отстранили. Вчера меня отстранили. — она невольно опустила свой взгляд вниз, как буд-то в чём-то провинившись Сзади послышался шорох, и Павлова обернулась на звук. Перед ней стоял никто иной, как Геннадий Ильич. Сердце вновь сжалось. Зачем же он вернулся? Бог знает в какой раз. Зачем он мучает и себя, и её? Неужели ему так хочется поиздеваться? Он ведь прекрасно знает, что её чувства не остыли, ведь тогда, в последний их день, когда они прощались, было всё чётко видно по её взгляду. Её нежелание его отпускать так и рвалось наружу, но гордость мешала. Она всю жизнь мешает… В воздухе повисла тишина, которую никто не решался нарушить, взгляды двух людей друг напротив друга говорили всё за себя. Их разделяли несколько метров, и где-то рядом стоял Артём, который все это время не комментировал происходящую обстановку, но подмечал взгляды и мимику. Он явно что-то подметил. Их взгляды были какими-то до боли родными, истерзанными, тоскливыми… Такие, которые не похожи на взаимоотношения двух простых коллег, о чем Павлов, конечно, напомнит своей маме попозже. Какое-то время в его голове всплывали воспоминания двухлетней давности, и сейчас образ Кривицкого ему показался абсолютно знакомым. — Геннадий Ильич, так это вы? — спросил молодой человек, обращаясь к новому заведующему в десятках сантиметров от него. — Артём Николаевич? Я действительно рад встрече, — его лицо озарила искренняя улыбка. Все это время Павлова стояла, не меня позы и наблюдая за возникшим перед ней трогательным воссоединением дуэта двух хирургов, — я прекрасно помню наши операции, признаюсь, я приятно удивлён вашему профессионализму, — они пожали руки. Заметив неравнодушный взгляд Ирины, Павлов сделал выводы и поспешил ретироваться: — Был рад увидеться, что ж, теперь будем пересекаться чаще, мне ещё нужно в отдел кадров, — с этими словами Артём покинул кабинет, оставив Павлову и Кривицкого наедине. Обстановка накалялась, тишина звенела в ушах, никто не решался сказать хоть слово. — Ну, здравствуй, Ира, — заметив влажные глаза блондинки, заговорил мужчина, немного замявшись. — Мы вроде договаривались увидеться через тридцать лет, тебе так не кажется? — немного вспылила она, набирая в лёгкие кислород, жадно поглащая воздух от минувшего прилива волнения. Но теперь все внимание Кривицкого было приковано к шее Павловой, на которой лёгкий атласный платок из-за ее неловкого движения сместился вниз, давая возможность получше рассмотреть все свежие синяки и ссадины. Мужчина недовольно покосился на её ключицы, впадая в шок. Женщина не сразу поняла, в чём дело, но Геннадий Ильич уже приспустил ее халат с плеча и нежно коснулся ее кожи своими тёплыми пальцами, глядя на гематомы и припекшуюся кровь около пластырей. Он сделал это настолько резко, но в тоже время нежно и ласково, что Павлова просто не успела среагировать. — Что это такое? — не убирая рук с её тела, спросил Кривицкий. Она резко отодвинула его от себя, поправляя ткань и вдыхая воздух сквозь зубы от возникшей боли. — Это тебя уже давно не касается. Моя личная жизнь давно тебя не касается, — повторила она, — меня волнует сейчас только один вопрос: как так вышло, что не успели меня отстранить, так ты уже занял тепленькое вакантное местечко? — обстановка накалялась, она хотела ему всё рассказать, поделиться переживаниями, но… вот, это самое но! почему он, такой родной, любимый, единственный, уже в какой раз делает больно? — Я приехал к тебе, — честно признался он, чего Павлова явно не ожидала, — я думал, что мой отъезд в Израиль поможет забыть тебя, понять, что, наверное, ты права, с Алениковым тебе действительно будет лучше. Но это ошибка, глупая и наивная ошибка: никто и ничто никогда не заменит мне тебя. Я долго думал и решил, что упустить тебя в четвёртый раз — просто дурость. Я очень скучал по тебе, — искренне ответил он, раскрыв ей свою душу. Её реакция вводила в заблуждение. Её слегка приоткрытые губы от лёгкого шока, милое, до боли родное лицо, его черты… Этот ненавистный, но в тоже время растаявший взгляд… Это было очень… странным? «Что же ты творишь, Геннадий Ильич.» — подумала Павлова, пресекая себя на полуслове. Она вправду растрогалась от его признаний, ведь это было взаимно. Что же теперь делать? — И ты думаешь, что сейчас я должна кинуться тебе на шею в знак благодарности? Нет, Кривицкий, это уже за гранью. — прикрикнула она, пригрозя ему пальцем, не показывая своих истинных чувств. Она запуталась. Он и вправду свалился, как снег на голову! Она с силой оттолкнула его, желая поскорее покинуть помещение вслед за сыном, но он не позволил ей этого сделать, удерживая за плечо. Кривицкий едва коснулся её ключицы, она громко шикнула и вскрикнула от боли, лишь подтверждая его догадки. — Это Алеников тебя так? — Павлова рефлекторно коснулась больной руки здоровой и, не выдержав, добавила в голос децибелов и ответила: — Нет, не нормально, вообще, оставьте вы меня все в покое! — со слезами на глазах крикнула она, буквально выбежав из кабинета. Сердце всё сжималось, так и хотелось послать всё к чертям и выпить успокоительного. Ирина ускорила шаг и со слезами на глазах выбежала из больницы. Кривицкий был ошарашен. Да, он догадывался, что она не примет его вот так сразу, но, данного поведения он явно не ожидал. Алеников её сломал. Увидев побои, Гена сразу задумался о том, что поступил неправильно. Какой же он дурак… Оставить любимую женщину абьюзеру было чем-то непозволительным. Но он так и поступил. Поймав женщину у крыльца, Гена коснулся её локтя, притягивая к себе. Их расстояние было непозволительно близким. Увидев её заплаканные глаза и тяжёлую отдышку, он сразу понял, что и вправду у неё всё хреново. Кривицкий насильно прижал её к себе, пытаясь успокоить. Она вырывалась, хотела уйти, но он держал её настолько крепко, что ничего не помогало. Даже удары со всей её силы по его плечам, лицу, груди, он просто не обращал внимания. Она кричала, громко рыдала, захлёбываясь в своих слезах. Ей было всё равно, что скажут другие. Слёзы непроизвольно катились по её щекам, уж сильно долго она терпела, притворялась железной. Впервые за этот несчастный месяц она почувствовала себя действительно важным человеком. Его слова были настолько пронзительны, как ни соврёшь. Обвив руками его тело, Ирина прижалась к нему сильнее, чувствуя его родное нутро.