Исповедь

      Пока в полиции пытались(или делали вид, что пытались, как вам угодно) расследовать убийство(а на данном этапе оно более не оспаривалось) Клода, вовсю шли подготовки к похоронам. Не знаю, каким образом и почему родители так спокойно отнеслись к кончине сына, — конечно, он не был лучшим человеком, или хотя бы хорошим, как и любой из нас, но и настолько плохим, чтобы его ненавидели даже родственники, он не был. Впрочем, я узнал об этом немногим позднее.       Похороны провели через две недели после смерти. Практически со всем семье Клода помогали родители Карима — от готовки блюд для застолья до приглашения гостей. Вообще, они хорошо относились, как к Клоду, так и к любому из нашей "банды" — какими бы плохими мы ни были, что, с одной стороны удивляет, а с другой — понятно, даже немного очевидно, ведь это — друзья их сына? Конечно, далеко не все родители будут принимать таких друзей и интересы ребёнка, и я не смею решать, правильно ли это или нет, но разве не будет худшим запрещать ему что-либо, ещё сильнее возбуждая желание бунтовать и идти против запретов? Оставлю это на ваш вердикт. А за мной тем временем приехала машина отца Карима. — Здрасьте. — садясь в совсем не новый немецкий автомобиль чёрного цвета, поздоровался. Извините уж, в машинах я не разбираюсь, и данное описание — мой максимум. Разве что могу добавить тот факт, что даже это было редкостью в нашей глуши и считалось практически роскошью. — Привет, Жан. — дружелюбным голосом попытался понизить уровень формальности. Он всегда так делает, но, как минимум, сейчас это было бессмысленным — если в других ситуациях я и говорил свободнее, то сейчас, когда умер мой давний товарищ, немного не до этого, согласитесь.       Вся их семья была беженцами, о чём я уже говорил, но каждый из них за эти годы настолько проникнулся культурой, что уже кажется, что вот-вот и у них появится багет в руке и длинные тоненькие усики, которые в жизни никто не носит. Даже сейчас от моего водителя прямо веяло французской атмосферой, это чувствовалось во всем: его одежде, причёске, повадках. Выдать его мог лишь небольшой акцент(не удивляйтесь — даже после десятка лет французский язык продолжает оставаться сложных для произношения), все ещё остававшийся в речи и мусульманские черты лица, присущие выходцам из арабских стран, одной из которых Алжир является.       От моего дома мы поехали к Антуану в то время, как всё остальные — Карим, Луиза и Габриэль — уже находились в квартире родителей Клода. Антуан уже стоял на улице в ожидании нас и, к моему счастью, мы смогли сразу поехать в финальную точку нашего маршрута. Меня изнутри нагнетал витающий в воздухе траур — никогда не любил такие мероприятия, особенно, когда на душе и так тяжело после смерти близкого человека. Но похороны пропускать у меня не было права, поэтому оставалось только одно — терпеть.       Повезло, что поездка оказалась не такой долгой, какой она могла бы быть — пробок на всём нашем пути практически не было, что даже немного удивительно для выходного дня.       Мы с помощью лифта поднялись(ключи отец Карима заранее взял с собой, чтобы не звонить лишний раз в домофон, а зайти сразу) на восьмой этаж, где находилась необходимая нам квартира. Наверное, будете удивлены, но в ней я не был ни разу — всё дело в отношениях Клода и его родителей: они действительно практически ненавидели его в связи с выбранным им образом жизни и, что вполне логично, за порог меня не впустили бы без такого повода. Хотя, квартира оказалась именно такой, какой я её себе и представлял — относительно неплохая прихожая и гостиная, пребывающая в разы худшем состоянии: уже выцветшие обои тусклого цвета, где-то под потолком то ли недоклеенные, то ли уже отрывающиеся; небольшой столик посередине комнаты, явно не рассчитанный на такое количество гостей(которых, к слову, было не то, чтобы очень много — меньше пятнадцати человек), накрытый дырявой в местах(конечно, её пытались расположить так, чтобы дырки были менее заметными, но вышло не совсем удачно) скатертью; выцарапанный, как будто кошкой(которых в квартире, насколько мне известно, не было в принципе), диван; ещё несколько "антикварных" стульев, расставленных около столы, чтобы все худо-бедно, но уселись — всё это вместе идеально создавало атмосферу нищеты, в которой всем нам приходилось жить. В чём Клод жил, в том его и проводили.       Конечно, не у всех было всё настолько плохо, но, например, у меня квартира была только хуже. Но членов по-настоящему богатых семей среди нас не было — единственным приближенным к этому был Карим, но и то — только на уровне крайне бедного города. Мажором его было не назвать. А вот против действительных мажоров, которых хоть было и мало, но все равно бесили неслабо, мы воевали в полном значении этого слова. Были даже полноценные стрелы, но сейчас, конечно, не подходящее время, чтобы погружаться в подробности тех воспоминаний.       Как я уже говорил, родители Карима были спонсорами буквально всего на столе, даже пару бутылок домашнего вина не пожалели. И, конечно же, их великолепные пирожки с виноградом. На самом деле, на этом список не заканчивался, ведь даже повседневные продукты, как сыр, они тоже покупали сами.       Через некоторое время(прошло, как мне кажется, около часа с того момента, когда мы сели за стол) отец Клода решил произнести речь. Антуан в честь этого сходил на кухню за бутылкой коньяка, ведь теперь хотелось чего покрепче. — Произошло то, о чём я давно говорил, — тяжёлым, вернее, даже грубым голосом начал он говорить. — Клод умер, и это было лишь вопросом времени. Всю жизнь с того момента, как он познакомился со всей этой дрянью, сидящей теперь со мной за одним столом, я твердил ему, каковым будет конец. Он не слушал меня, считая, что знает всё лучше всех. И что в итоге?       Он резко встал и отошёл на кухню. Никто из нас не понимал, что происходит и как на это реагировать. Мы лишь слушали его. — И что в итоге? — он повторил своё последнее предложение, вернувшись с кухни вместе с крупной урной бордового цвета. Конечно, она была погребальной. — В итоге мой сын лежит в этой урне. — поставив её на стол, продолжал говорить. — Впрочем, он сам виноват, я даже винить вас не хочу. Люди, подталкивающие тебя на грех, всегда были! Черти, если вам угодно; назвал бы демонами, да уровень далеко не тот. И обязанностями человека являются их обхождение и удержание от греховного искушения. Налейте же всем коньяка! Выпьем за моего сына.       Его жена послушно налила всем гостям, в том числе и себе. — Выпьем за моего сына. Выпьем за то, чтобы он отстрадал столько, сколько заслужил за эту жизнь. А он отстрадает, уж поверьте мне. И каждого из чертей ждёт такая же участь, даже хуже. Выпьем за то, чтобы в новой жизни родился червяком и осознал всё везение быть человеком, и насколько он был неправ, прожигая свою драгоценную жизнь с чертями, что его и сгубили. Выпьем за перерождение этого негодника в наихудшие виды животных, на которых всем нам и смотреть противно будет. Выпьем же! — восклицательно произнеся последнее предложение, он залпом осушил стакан с коньяком. Все родственники умершего последовали его примеру.       Из наших же выпил лишь Габриэль, готовясь отвечать. — Это всё, что вы, чёрт возьми, можете? — резко встав из-за стола, практически закричал. — Поливать дерьмом мёртвого сына и его друзей, которые, в отличие от вас, были рядом с ним? Не ставили на нём клеймо, не пытались втащить его в какой-то блядский культ. О нет, это всё делал его папаша, говорящий про перерождение. Что ж, если оно и существует, то вы переродитесь в крысу, съеденную змеёй. И этой змеёй окажется Клод. Вот это будет сука справедливо. — Заткнись, щенок! — со всей злостью ответил ему отец Клода.       Наблюдая за всем этим, я решил присоединиться к защите своего друга, также выпив коньяка для уверенности. — Нет, заткнёшься ты. — ещё с большей злостью ответил я. — Заткнёшься ты, кусок дерьма, приведший нас сюда, чтобы показать своё превосходство перед такими же кусками, как и ты. Но знаешь, что? Этого превосходства нет. Ты — нищее хуйло, не желавшее работать раньше и не желающее сейчас. Ты осознанно держал сына в нищете, а ради чего? Ради своей веры в перерождение. Чтобы не страдать после смерти, а родиться в лучшем мире. Только ничего из этого не сбудется. Рассказать тебе, что произойдёт с тобой после смерти? А нихуя не произойдёт. Ты исчезнешь. Также, как исчез и Клод. Также, как и исчезнет любой из нас. Твоя вера в перерождение — лишь результат страха исчезнуть. Только это неминуемо. И Клод сука знал это и жил так, какой он хочет прожить свою единственную жизнь. — Довольно, Жан. — резко заговорил отец Карима, не прекращая есть. — Конечно, я с тобой согласен, но это его право считать так, как он хочет и может. Не стоит винить его за веру в религию или что-либо другое — это всегда навязывается(может, даже неумышленно) родителями с глубокого детства, и, как правило, не подлежит изменению в будущем — так работает человеческий мозг. Также, прошу тебя(также как и Габриэля) не забывать о том, что сейчас мы находимся в гостях и, нравится нам это или нет, но хозяина дома уважать необходимо. — спокойным голосом продолжал он, запивая блюдо вином.       В этот момент на пол в судорогах упал Габриэль. Пока отец Карима пытался привести его в чувства, я вызывал скорую. Через минуту он потерял сознание. Ещё через 20 секунд пульс остановился.       Не знаю, что на меня нашло, но я не мог сдерживаться. Я набросился на отца Клода. С криками я бил его, пока у остальных не получилось оттащить меня.

***

      Мои удары не могли вернуть Габриэля к жизни и лишь получил штраф после заявления отца Клода о ударах. Конечно, сам я его не выплатил бы, поэтому благодарю Карима и его родителей за помощь.       А Габриэль умер, да. Как сказали врачи, отравление цианидом калия. Он же был найден в последней бутылке коньяка. Почему тогда выжили остальные, кто пил из этой бутылки? Большое количество глюкозы, попавшей в организм через вино и виноград. На которую у умершего была аллергия, из-за которой он физически не мог получить её. Это было хорошо спланированное убийство, не оставлявшее шансов на выживание. В полиции поняли это и решили изучить вариант с убийством хозяевами квартиры, но этот вариант не выдерживал логических вопросов. Почему тогда они убили только его? Почему в таком случае сами выпили? Ведь это всё ещё риск, даже с глюкозой. После этого убийства Габриэля и Клода связали. По их мнению, они были убиты одним человеком. И, знаете, я готов в это поверить.       Уже после всего произошедшего, находясь у себя дома, я вспомнил одну очень важную вещь, на которую не обратил внимания в ходе жаркого разговора. О чём же я? А я о том, что Антуан всё время нашего спора с хозяином квартиры смотрел на часы(которые у него были на правой руке), будто бы в ожидании чего-то важного.

***

      Я не знал, что мне делать и не понимал, стоит ли говорить кому-либо об этих деталях в поведении моего друга. Забавно выходит, однако, что всё детство мы провели вместе, а сейчас мне страшно даже просто называть его так. Люблю жизнь, такая она ироничная сука.       Через пару дней сомнение превысило все возможные пределы — я засомневался в том, что я видел было на самом деле. Конечно, в глубине души я понимал, что мне не показалось и, не могу сказать, что не без проблем, но я продолжал убеждать себя в этом. И даже так, я понял главную вещь — больше ждать было нельзя. Чем больше времени проходит, тем больше сомнений возникает в каждом из пунктов.       Но я оказался слишком слаб. Я не смог. Мне понадобилось ещё несколько дней для принятия решения. Но я всё-таки решился, да; сомнений, правда, становились только больше, как я и ожидал, но всё указывало на виновность Антуана. Добивающим фактором стали кошмары, снящиеся ему и о которых он нам любезно поведал ещё до смерти Клода.       А кого я обманываю? Я не сумел решиться даже после этих дней в раздумьях. Единственное, что я решил — переговорить насчёт этого всего с Каримом. Может быть, он слишком импульсивен, но кроме него никого и не осталось ведь? Была Луиза, но она слишком несерьёзно относится ко всему, и отнеслась бы к моим догадкам. Для похода в полицию я также не смог найти в себе сил — нет у меня желания так рисковать, учитывая все сомнения, и не думаю, что было бы у кого-либо другого.       Карима я нашёл на пустыре в паре кварталов на восток от школы, где мы часто вместе проводили время. В основном, конечно, во время стрелок.       А вообще — этот пустырь стоил нам немалых усилий, литров крови и разодранных кулаков.       Случилось это два года назад, когда нам пришлось воевать за него с одним восьмым классом школы на западе города. Лично я в тот день поплатился одним ребром, сломав его. Но безусловно исход оправдал все сложности — пустырь полностью перешёл под наш контроль. Понимаю, это звучит, как клишированная фраза из фильмов о войнах между бандами, но так оно и было. Расширяться, правда, мы не стали — нам хватало своих честно выгрызенных нескольких десятков квадратных метров.       В руке у Карима была пол-литровая банка с пивом из пивоварни за углом. Лишь несколькими мгновениями позднее я заметил стоящего рядом с ним Антуана, держащего такую же банку. На земле стояло ещё несколько уже пустых. — Карим, — произнёс я ещё до того, как осознал присутствие здесь третьего лица, связанного с нашим диалогом. — можно тебя на минутку? — он недоуменно взглянул на меня, но выполнил мою просьбу. — Что-то случилось? — в его голосе появилась нотка тревожности, как реакция на обеспокоенное выражение моего лица. — Я не пришёл бы сейчас, если бы знал, что он здесь, но уже поздно. — начал я говорить с ещё более обеспокоенным тоном. — Он? Ты об Антуане? — конечно, Карим ещё ничего не понимал. — Да. Помнишь вечер у родителей Клода? — продолжал я, поглядывая то на моего собеседника, чьё лицо продолжало оставаться таким же напряжённым, то на стоящего вдалеке нашего, наверное, уже бывшего друга, остававшегося спокойным, и даже не обращавшим на нас внимания. — Как забыть же. Так что ты хотел? — Есть сигарета? — Держи. — он зажёг и протянул мне сигарету. — Я не могу решить, что делать. — сделав затяжку, я облокотился об стоявший позади меня зелёный, уже начавший выцветать, забор. — На похоронах я заметил пару деталей. — начал я издалека. — Почему ты только сейчас говоришь об этом? — задавал Карим вполне резонный вопрос. — Думал о том, как лучше поступить. Не суди строго за долгие размышления. — Не томи ты, давай уже. — Короче, — я сделал ещё одну затяжку, в этот раз ещё глубже, — во-первых, помнишь сны Антуана, о которых он нам как-то рассказывал? Во-вторых, в день похорон он всё время смотрел на часы(в частности, во время самой смерти); сложи это. И ещё, ту бутылку с кухни приносил именно он. — Ты хочешь сказать, что это он отравил Габриэля? — яростно сказал он. — Я говорю, что у него мог быть мотив на это и возможность, и ещё у него была странная повадка, лишь увеличивающаяся шанс того, что это действительно так. — было видно, как мой собеседник собирает всю свою силу в кулаках, слыша мои доводы. — Я для этого и пришёл к тебе, чтобы узнать твоё мнение. — Ты прав.       Карим произнёс это, повернулся и уверенными размеренными шагами направился к нашему подозреваемому. Я в этот момент докуривал сигарету и отвернулся выкинуть окурок. Когда я вновь посмотрел в ту сторону, Габриэль лежал на земле. Карим сидел у него на груди и успешно превращал лицо под ним в фарш.       Я побежал к ним с целью остановить это; и я сделал это, но было слишком поздно — Антуан лежал без сознания. Вернее сказать, он был мёртв.       Я скоро смог успокоить Карима, после чего он попросил меня вызвать полицию. Он собирался признаться им во всём и принять заслуженное наказание за убийство. Но он не жалел о содеянном — он отомстил за своих, пусть и уже мёртвых, друзей.

***

      По итогу Карима осудили на 7 лет в колонии строгого режима(возраст позволял); подавать апелляцию он сразу отказался ещё до предложения адвоката. Даже мне он запретил перебирать хронологию истории или добавлять детали, которых не было, чтобы он выглядел лучше в глазах судьи. Всё, чего он хотел — получить заслуженное, как его получил убитый им. Сидел он в городской тюрьме Дижона.       Антуана посмертно признали виновным в двух прошлых смертях, основываясь на моих показаниях. Не знаю, на самом деле, почему мне поверили, учитывая то, что и сам Карим честно признался, что не видел главного фактора — того, чтобы он смотрел на часы. Но даже так, против него было слишком много косвенных доказательств, указывающих на его вину. Помимо уже перечисленного мною во время диалога, это — травка, которую он сам любил и подгонял Клоду. Были, конечно, и несостыковки по типу: "Почему он не взял другой яд, от которого нельзя так легко оправиться, и не отравил сразу всех на похоронах?" Я не знаю правды, но, возможно, он не хотел убивать несвязанных с нами людей и возможности оградить их от нас не было. Но дело закрыли даже так.       Луиза, единственная выжившая, оставшаяся на свободе, кроме меня — уехала с матерью из города в столицу — Париж. Не сразу, конечно, её показания ещё нужны были в полиции, но при первой возможности они сделали это.       А я спокойно(настолько, насколько это возможно) закончил учебный год и впал в раздумья о том, куда мне поступать. Убийства, к счастью, прекратились. Видимо, Антуан действительно был виновным в них.