Сезон дождей

Вообще-то, в школе постоянно что-то происходит — и речь сейчас вовсе не о конкурсе на лучшую стенгазету или репетиции оркестра к традиционному осеннему музыкальному фестивалю. Вообще-то, в школе происходит много гораздо менее невинного и гораздо более интересного, чем все привыкли считать. К примеру, неделю назад Ямато, одноклассника Чуи, спалили с травкой после уроков. Естественно, вызвали родителей, охали-ахали, шум поднялся такой, как будто он прямо в коридоре раскурил, но в итоге ввиду первого раза поругали и отпустили без последствий для личного дела. Буквально пару дней спустя кто-то из параллели притащил сакэ в бутылке из-под сока, дал попробовать первогодкам, и Ацуши вырвало прямо на уроке. Виновного придурка так и не нашли — вернее, никто не сдал, потому что все, кроме учителей и директора, знают, что это был Тачихара. Или вот вчера Хидэ у всех на глазах отшил Харуно, и эта дура наглоталась на большой перемене таблеток, которые заныкала в бенто, а потом её уже в отключке нашли в подсобке на втором этаже. Ну, вроде откачали. Много интересного происходит в школе, короче, всего не упомнить. Но главная новость — это, конечно, Дазай и Юмико. Самый популярный парень и первая красавица школы теперь вместе, ура-ура! Машем помпонами, желаем счастья и готовимся поздравлять с первой значимой датой: через неделю исполнится месяц с тех пор, как они начали встречаться. Месяц! Охренеть можно. Уже почти целый блядский месяц Чуя молча наблюдает за тем, как его блядская любовь всей жизни крутит шашни не с ним. Он думал, что они и недели не продержатся. Вернее, надеялся. Хрен там, эта сучка вцепилась в Дазая так, что за уши теперь не оттащишь. Или Дазай в неё, не разберёшь. Если второе, то всё совсем херово, так что Чуя предпочитает думать, что Дазай нужен Юмико больше, чем она ему. Даже подходящего ситуации мема, сука, не найдёшь, чтоб хоть немного отвлечься. Какие уж тут мемы, когда в груди так сдавило, что выть хочется. Кажется, он ещё никогда и ни к кому не испытывал такой чёрной, всепоглощающей ненависти. И зависти — такой же чёрной и всепоглощающей. И, уж точно, никого и никогда он так сильно не ревновал, как Дазая к этой... этой... Юми. Сука. С этим нужно что-то делать, срочно. Вот только что? Чуя не знает. Пока он способен только лишь молча терпеть, учиться и улыбаться через силу, но его терпение на исходе. Нет, он, конечно, утверждает, что очень рад за лучшего друга и старательно отшучивается всякий раз, когда местные сплетники пытаются выведать у него подробности этого громкого романа. При самом же Дазае он усиленно делает вид, что ему вообще неинтересно, что там у них с Юмико происходит. На самом деле ему охуеть как интересно. Охуеть как интересно и охуеть как больно. И одновременно с этим как будто немного приятно, совсем чуть-чуть — как когда ковыряешь только-только затянувшуюся ранку, не давая ей зарасти нормально. У Чуи на сердце не ранка — его нахрен разорвало надвое, одни ошмётки остались, судорожно трепыхающиеся и кое-как поддерживающие в теле жизнь. Он вовремя ест и спит исключительно благодаря выработанному с годами режиму и привычке — не за горами соревнования, а позволить себе продуть из-за пиздостраданий он просто не может. Столько сил положено на это дерьмо. Вообще-то, он продул бы с удовольствием. Похуй. Это такой грёбаный мазохизм — слушать рассказы Дазая о том, как они с Юмико провели время сегодня и чем занимались. Спасибо, хоть без подробностей про секс — Чуя уверен, что до этого у них ещё не дошло, но знаменательное событие явно не за горами, учитывая, как стремительно у них всё развивается. Дазай уже даже с её предками познакомился и периодически тусуется на семейных ужинах, как будто ему там мёдом намазано. Может сложиться впечатление, что они часто общаются, но это не так: в последние недели они почти не созваниваются и редко разговаривают в школе, потому что Дазай постоянно занят Юмико. Она буквально не отпускает его ни на шаг, занимая собой на каждой перемене, а ему, кажется, только того и надо. А ещё они перестали сидеть вместе в школьном автобусе по утрам, и почему-то от этого факта Чуе обидно особенно. Теперь Дазай всё время садится с Юмико, и Чуя чувствует себя обделённым. Его как будто взяли и выбросили, как ненужную игрушку, безжалостно лишили единственной настоящей радости. Эта короткая, словно украденная близость была единственным временем, которое они с Дазаем проводили вдвоём. А теперь и её нет. Он... скучает. Скучает так сильно, господи. Ощущение такое, словно внутренности выворачивает наизнанку. Как будто кто-то умелый и не в меру жестокий загнал нож под сердце и проворачивает его то и дело, упоённо наблюдая за агонией и наслаждаясь ею, зная, что никто не умрёт. Тёплый летний ветер гоняет по асфальту пыль и сухую листву, солнце светит ярко, весело припекает спину. Чуя глушит злость, тоскливую и бессильную, убойной дозой никотина и, докурив третью сигарету, запрыгивает в подкативший к остановке школьный автобус. Не глядя по сторонам, садится на привычное место во втором ряду у окна, всовывает в уши наушники и прячет лицо в высоком отвороте куртки, намереваясь вздремнуть те полчаса, которые обычно занимает путь до школы. Но первые же аккорды заигравшей в плеере песни заставляют его, судорожно путаясь в проводах, лезть в карман за телефоном и поспешно, пока не начался куплет, удалять долбаный трек из плейлиста. Это чёртов Стинг с его «Shape of My Heart», и Чуя в этот момент бешено ненавидит Дазая с его любовью ко всякому олдскулу. Он, наверное, ещё долго не сможет слушать ничего на английском, да блядь, он почистил плейлист от того, что они слушали вместе с Дазаем, в первый же день после того, как он и Юмико впервые появились на публике вместе — за ручку — но эту долбаную песню пропустил. Она была самой первой, которую скинул ему Дазай «на послушать», и, сука, Чуя так и знал, что однажды грёбаный Стинг подложит ему свинью. — Привет. Можно? Чуя сперва не понимает, что обращаются к нему — он настолько глубоко ушёл в неравную борьбу с плеером и свои мысли, что не обращает внимания на происходящее вокруг. Но когда на его плечо ложится знакомая тёплая тяжесть, поворачивает голову — и встречается взглядом со взглядом Дазая. Тот, улыбнувшись, вскидывает бровь и кивает на пустое сиденье рядом с Чуей: — Так можно сесть с тобой? Чуя хочет ответить, что да, мать твою, конечно, садись, немедленно, побудь рядом со мной хоть немного, ну какого хрена ты всё ещё стоишь! — но молчит, разинув рот от неожиданности, как полный идиот. Дазай выглядит... не очень, честно говоря, выглядит. Устало, даже заёбанно, как человек, на которого разом навалилось гораздо больше, чем он, по собственному убеждению, способен вывезти, но вывозить приходится. А ещё — Чуя знает, что это, скорее всего, его слишком бурное воображение, и всё-таки почему-то ему кажется, что Дазай смотрит на него слегка виновато. Как будто чувствует за собой косяк из-за того, что бросил его сидеть одного каждое утро из-за девчонки и отношений. Ну да, действительно, ты идиот, с чего ты взял, что ты можешь быть для Дазая важнее? Сам придумал, сам обиделся, классика. Господи, ну какой же пиздец. — А ты разве не... — Чуя машинально оглядывает автобус, но главной причины своей непрекращающейся головной боли и херового настроения не обнаруживает. — А где Юмико? И сразу же прикусывает язык, вновь мысленно ругая себя последними словами. Тебе, конечно, дохуя нужно сейчас спрашивать именно об этом. Вы, блядь, месяц не общались нормально, придурок, спроси у Дазая, как у него дела, как дома, какие новые песни нашёл, что за это время узнал. Чуя соврёт, если скажет, что ему неинтересно. Ему интересно всё, что связано с Дазаем, и всё, что происходит в его жизни — тоже. — Заболела, — вздыхает Дазай и, видимо решив не дожидаться приглашения, усаживается рядом, ставя рюкзак на колени. Приваливается боком, совсем как раньше, и, сверкнув какой-то вымученной улыбкой, спрашивает: — Ну как ты, Чуя? «Ну как ты, Чуя?» Охуительный вопрос, думает Чуя, начиная раздражаться, просто десять из десяти. Лучшее, что ты мог спросить после трёх недель фактического игнора. И этот игнор наверняка продолжался бы дальше, если бы чёртова Юмико не заболела. Это, конечно, жесть полная, но на долю мгновения Чуя представляет, как было бы охуенно, если бы она умерла. Но он не настолько мудак, чтобы всерьёз желать кому-то смерти, безусловно, нет. В конце концов, главное — чтобы Дазай был счастлив, верно? Не с ним, конечно, так что же тут поделать теперь. Ему и так нихрена не светило, если быть честным с самим собой. — Нормально, — деревянным голосом отвечает Чуя. — А ты? — Тоже всё хорошо. — Дазай заправляет за ухо прядь волос, продолжая смотреть на него. Чуе кажется, что он словно хочет сказать ещё что-то, но не позволяет себе, хотя, наверное, это очередной бред его бедных поехавших на фоне безответной влюблённости мозгов. А ещё Чуя думает о том, что Дазай, ну, красивый. Очень. И что когда он улыбается ему, Чуе, сердце распирает от гордости, будто солнце решило светить только для него. Так, кажется, он всё-таки пробил дно. Такой сентиментальной влюблённой чуши в его голове в жизни не было. И это ещё с учётом того, что он старается фильтровать мысли и не допускать совсем уж сопливых. Он всегда неплохо держал себя в руках, и может быть доволен собой, определённо: ни одна живая душа не знает, о чём он думает на самом деле, скорее всего, никто даже не догадывается. Чуя тщательно следит за тем, чтобы вести себя как обычно и не спалиться. Так вышло, что ему рано пришлось учиться быть самостоятельным и думать наперед: мама умерла, когда ему было шесть, а отец, который очень сильно любил её, так и не женился во второй раз. Чуя подозревает, что он, как и отец, однолюб, но предпочитает пока не задумываться об этом. Потому что, если всё действительно так, то он встрял куда сильнее, чем надеется. Жить с невысказанными чувствами, когда вообще ни с кем не можешь поделиться, рассказать, излить душу — невероятно тяжело. Хочется даже не понимания, а просто готовности выслушать — без оценок, советов, осуждения и вздохов. Чтобы выслушали, похлопали по плечу, разошлись и забыли. Он никому не решится о таком рассказывать. Он не готов становиться изгоем из-за собственной глупости, и потому держит язык за зубами и старается быть обычным Чуей Накахарой. Не всегда получается, правда, особенно, когда видит Дазая, идущего по школьным коридорам за ручку с Юмико. Но ничего. Он справится. Когда-нибудь он сможет смотреть на Дазая, разговаривать с ним, улыбаться ему, видеть его улыбку и ничего, ровным счётом нихрена не чувствовать. Наверное. Чуя очень на это надеется. Потому что иначе ему пиздец. Полный и окончательный. — Мы ведь ещё друзья? — вдруг спрашивает Дазай невпопад, продолжая сверлить его пристальным взглядом, и Чуя замирает, ошарашенный внезапной сменой темы. — Конечно, — на автомате отвечает он. — Откуда сомнения? — Я, ну, вроде, кинул тебя из-за девушки, — виновато улыбается Дазай, и в тот же момент Чуя немедленно прощает ему всё: и игнор, и одинокие утра в школьном автобусе, и долбаного Стинга, и свои бессонные ночи, и потраченные на ревность, злость и обиду нервы. Дазай редко о чём-то говорит напрямую, и сейчас не просит прощения, но Чуя прощает. И ему становится просто невыносимо хорошо и легко. — Не неси херню. — Он закатывает глаза, демонстрируя Дазаю, какой он придурок, а ебанутая счастливая улыбка сама собой наползает на лицо, и Чуя не собирается с ней бороться. Дазай разматывает свои наушники, протягивает ему один, и Чуя, как часто бывало раньше, первым выбирает песню из его плейлиста. Дазай лёгким кивком одобряет его выбор, и Илай Либ врывается в это утро, разгоняя тоску и даря слабую, но такую необходимую надежду на то, что когда-нибудь между ними вновь не останется преград. Что когда-нибудь всё между ними вновь станет, как раньше. И что они вновь будут только вдвоём. И вообще-то... Сегодня всё действительно как раньше — так обычно, так привычно, легко и круто, словно не было этих трёх недель тоски и обиды, и всё у них как прежде. Вновь — только вдвоём. Это как выйти в свежее раннее утро после того как побывал в тёмном затхлом подвале, как глоток воды для умирающего от жажды. Чуя смотрит на Дазая и не может насмотреться, дышит одним с ним воздухом — и надышаться тоже не может. Он чувствует себя лёгким, как пёрышко, и мозг взрывается и фейспалмит от таких аналогий, но вообще-то... Плевать. На всё и всех. Кроме Дазая. Они проводят вместе почти весь день: садятся за соседние столы в классе, перекидываются мемами в те моменты, когда Куникида не видит, на большой перемене уходят в дальний конец рекреации, чтобы перекусить прихваченными из дома онигири и лапшой, и Дазай рассказывает о прочитанной недавно книге, а Чуя слушает, развесив уши, потому что он буквально обожает, когда Дазай рассказывает ему что угодно. У него это так здорово получается, так интересно и... Господи, как же Чуя соскучился. И, твою мать, всё настолько как раньше, и Дазай такой... Дазай. Настоящий, как будто вернувшийся к себе, переставший изображать кого-то другого, хотя, с чего Чуя взял, что Дазай кого-то изображал? Он ведь на самом деле хотел встречаться с Юмико, верно? Только вот чем дальше, тем больше Чуе кажется, что Дазай тоже скучал по их общению. Возможно, даже не меньше, чем он сам. Скорее всего, конечно, это вновь его воображение выдаёт желаемое за действительное. Но опять же — плевать. «Как насчёт того, чтобы сбежать с физры?» — пишет ему Дазай на литературе. «И чем займёмся?» — спрашивает Чуя в ответном смс, адресуя ему заинтересованный взгляд через весь класс. «Погнали на крышу, я знаю, ты хочешь покурить», — пишет Дазай, и Чуя зеркалит его улыбку, хитрую и тёплую. Чуе хочется думать, что так Дазай улыбается только ему. Твою мать, не улететь бы с той крыши, как долбаный воздушный шарик. Потому что именно так себя сейчас Чуя и чувствует — словно его накачали гелием, и вот он, обдолбанный и радостный, несётся навстречу непонятно чему. Сегодняшний день официально лучший за множество дней, а возможно, даже и лет его чёртовой жизни. Чуя знает, что его мимолётное счастье не продлится вечно, и потому собирается взять от этого дня по полной, запрещая себе думать о том, что, возможно, уже завтра всё закончится. Он собирается получить от этого дня максимум — пусть даже главное достанется кому-то другому. Но свой кусочек того самого будто украденного, но жизненно необходимого счастья он никому не отдаст. Вот такой вот он эгоист, да. Чуя ни о чём не жалеет.

***

Сидя на алгебре, Чуя с тоской думает о том, что уже совсем скоро им с Дазаем предстоит расстаться до завтра. У них разные факультативы: Дазай ходит на два иностранных и политологию, Чуя на физику и алгебру, да ещё и тренировки вне школы через день. Но уроки заканчиваются, а счастье — нет. — Может, ну их, факультативы? — заговорщицки шепчет Дазай, утягивая его за локоть подальше от класса. — У тебя же, вроде, нет проблем с учебой, у меня тем более. Смотри, какое солнце, погнали в парк? Даже если бы у Чуи были охуенные проблемы с учёбой, он бы с лёгкой душой забил на них большой ржавый гвоздь. Они сбегают с оставшихся занятий, как воришки, неожиданно для себя урвавшие кусок гораздо больше, чем рассчитывали. На бегу застёгивая рюкзаки и подталкивая друг друга, на всех парах несутся к остановке, чтобы не упустить автобус, вваливаются в салон запыхавшиеся и раскрасневшиеся и под неодобрительными взглядами взрослых обрушиваются на свободные сиденья. Хрен с ними, со взрослыми, они нудные, скучные и неинтересные, потрёпанные жизнью, думающие только о работе. Чуя знает это, потому что его отец такой же. Все взрослые, которых он знает, такие. Он понятия не имеет, почему и зачем, с чем вообще связано такое отношение к жизни, но не хочет становиться похожим на них. Он просто хочет быть счастливым. Как сейчас, с Дазаем. Да, он хочет быть счастливым именно с Дазаем, пусть даже в его голове это звучит сопливо и неправдоподобно. Это наверняка пройдёт, как, по заверению всё тех же дохуя умных и повидавших жизнь взрослых, проходят любые чувства, даже самые сильные. Но пока, сидя рядом с Дазаем в автобусе, слушая «Maroon 5», играющих в его плеере, чувствуя тепло его пальцев, когда они наперебой листают плейлист в поисках подходящего настроению трека, Чуя не хочет думать, даже представлять не хочет, что однажды перестанет это чувствовать. Да, ему тяжело, невыносимо, невероятно, тяжело и больно, но он почти готов взять назад свои слова о том, что первая любовь — это только лишь страдания и безысходность. Потому что первая любовь — это ещё и какое-то почти космическое воодушевление, и вдохновение, под которым хочется писать стихи, серьёзно, Чуя давно ничего не писал, а ведь когда-то у него неплохо получалось, его писанину даже в местной газете публиковали. А ещё первая любовь — это всякие дурацкие желания, от невозможности исполнения которых так же по-дурацки одновременно сладко и горько щемит в сердце. Чуя не хочет думать. Он просто хочет взять Дазая за руку. Переплести его пальцы со своими, стиснуть крепко, так, словно боится потерять — он и правда боится, чего скрывать — почти невесомо гладить тыльную сторону ладони. Улыбаться ему так же светло и загадочно, как обычно улыбается Дазай. Потом, многим позже, когда совсем осмелеет — поцеловать. Чуя старается не залипать на его губах, вернее, не залипать на них слишком часто, особенно зная, что их целует кто-то другой. В такие моменты он проклинает свое слишком богатое воображение, потому что перед глазами сразу же всплывают картинки — того, как Дазая целует кто-то другой. Вернее... Другая. Девушка. Дазаю нравятся девушки, этот факт неоспорим. Он, Чуя, не девушка, так что тут вопрос закрыт. Он не может понравиться Дазаю в том самом смысле, в каком мечтает. Это... пиздец просто. — Я начинаю думать, что тебе со мной неинтересно, — внезапно слышит он и в тот же момент осознаёт, что настолько ушёл в свои мысли, что забыл ответить на заданный Дазаем вопрос. — Прости, я задумался, извини, — оправдывается Чуя. — Что ты спросил? — Я спросил, хочешь ли ты яблоко в карамели? — терпеливо повторяет Дазай, и Чуя обнаруживает, что они стоят около лотка с этими самыми яблоками, и что молоденькая улыбчивая продавщица смотрит на них выжидающе. И что ему, Чуе, надо что-то ответить. — Хочу, — тупо повторяет он, улыбаясь наверняка совершенно по-идиотски, но это хотя бы помогает не проговориться о том, чего Чуя действительно хочет. — Я надеялся на такой ответ. — Дазай удовлетворённо подмигивает ему и поворачивается к продавщице. — Нам два, пожалуйста. Наблюдая за тем, как та колдует над яркими яблоками, нанизывая их на палочки и обмакивая в карамель, и после, когда они отходят от лотка, уступая место другим покупателям, и неторопливо идут к колесу обозрения, и всё то время, пока сбивчиво отвечает на вопросы Дазая, пытаясь поддержать разговор, Чуя пытается понять — зачем? Зачем Дазай это делает — всё это. Они ведь сейчас выглядят, как долбаная парочка: веселые и беззаботные, со школьными рюкзаками через плечо и этими дурацкими яблоками в руках. Реально, не хватает только взяться за ручки и целоваться украдкой, чтобы сходство стало окончательным. Дазай ещё и смотрит так, словно хочет что-то не то спросить, не то сказать, и чем дольше они вместе, тем больше в его взгляде подвоха. Вот чёрт. Неужели он, ну... Догадывается? От одной мысли об этом Чую бросает в холодный пот, а сердце пускается вскачь от страха, смешанного со стыдом и чем-то ещё, каким-то совершенно унизительным чувством, которому Чуя так и не нашёл названия, но оно всегда накатывает, когда он думает о том, что Дазай узнает и не поймёт. Не примет его, Чую, таким. Ненормальным. Испорченным — ведь, мечтая о Дазае, Чуя мечтает не только о разговорах по душам и прогулках под луной. Об этом тоже — но по больше части он мечтает о другом. О гораздо более порочном, о том, о чём Дазай наверняка даже мысли не допускает, по крайней мере, в отношении парней. Чуя мечтает о том, как они могли бы заниматься любовью. У него уже есть опыт — правда, пока только с девушками, да и то не особо много, скорее, это было ради интереса. Той, которая по-настоящему привлекла бы его, заставила хотеть так, как он хочет Дазая, Чуя так и не встретил. Но всё-таки опыт у него есть, и, честно говоря, секс — это одно из лучших ощущений, которые он испытывал в жизни. И нет, он не хочет представлять, каким мог бы быть секс с тем, кого он хочет по-настоящему, так, как Дазая. Или с самим Дазаем. Наверняка ему бы крышу снесло совсем. Потому что Дазая он не просто хочет — в Дазая он влюблён, и это... Грёбаная катастрофа. Если Дазай узнает хоть о чём-то из того, о чём он думает... Нет. Хуже этого нет ничего. Дазай не должен знать, он не должен... Презирать его. Или, что ещё хуже, жалеть. Это ведь обычно так и бывает, да? Презрение или жалость — всё, что может предложить нормальный гетеросексуальный парень своему, как выяснилось, не такому уж и гетеросексуальному другу, которого угораздило в него втрескаться. Презрение или жалость. Третьего не дано. — Хэй, что с тобой? — спрашивает Дазай, озабоченно хмуря брови. Он выглядит, как кто-то, кто способен хотя бы понять, но рисковать Чуя не хочет. Он никогда не решится рискнуть тем, что у него уже есть: дружбой и общением с Дазаем, возможностью изредка созваниваться и болтать по телефону ни о чём, вместе делать уроки, каждое утро говорить ему «привет», а перед уходом из школы — «до завтра», редкими, но искренними улыбками, адресованными только ему, и вот такими ещё более редкими, но невероятно важными моментами, как сегодня, когда всё внимание Дазая сосредоточено только на нём. Он будет полным идиотом, если рискнёт всем этим и проиграет. В том, что проиграет, Чуя не сомневается. Если он признается, то ничто уже не будет как раньше. Тому, чем Чуя так дорожит, из-за признания точно конец, и хорошо, если Дазай не станет его после этого избегать. «Со мной — ты!» — хочется ответить Чуе, но вместо этого он отвечает: — Всё в порядке. — И кивает на колесо обозрения: — Моя очередь предлагать. Прокатимся? Дазаю, кажется, нравится эта идея: он с улыбкой косится на колесо, и его лицо на долю мгновения приобретает какое-то странное выражение: словно это то, о чём он всегда мечтал, ну или по крайней мере думал, как это было бы здорово. — Конечно, — отвечает он. Чуя понимает, что если продолжит так по-идиотски улыбаться, то точно спалится со всеми потрохами. Но он ничего не может поделать со своими чувствами. Они перехлёстывают через край, как волна, поднятая подводными толчками, перехлёстывает через плотину, и это та стихия, которой сопротивляться бесполезно. Он едва не выдаёт какую-то совсем уж невыносимо бессмысленную и опасную глупость типа «я так рад, что мы с тобой снова общаемся, как раньше», но его спасает звук уведомления о сообщении. Сообщении, пришедшем на телефон Дазая. И пока Дазай вытаскивает из кармана телефон и тычет пальцем по экрану, Чуя уже знает, что их идиллия кончилась. — Блин. — Прочитав сообщение, Дазай хмурится, кусая губы, и виновато смотрит на Чую. — Извини, но, видимо, сегодня не получится покататься. Юми просит приехать. Если Чуя и хочет заорать от бессилия из-за грёбаного «Юми», сказанного Дазаем чуть ли не с придыханием, то это остаётся за кадром: он хорошо научился держать лицо за почти месяц, пока Дазай со своей новой, сука, девушкой, словно специально мельтешат у него перед глазами. — Да всё нормально, — отвечает он, надеясь, что голос не звучит слишком натянуто. Приклеивает на лицо такую же натянутую улыбку и подтверждает: — Я всё понимаю. Да. Конечно. Он ведь лучший друг Дазая. Он всё понимает. Отношения с девушкой мечты важнее. Чёрт бы её побрал. Они идут обратно через парк, к вечеру гораздо более многолюдный, и молчание между ними больше не кажется Чуе уютным. Теперь в нём отчётливо сквозит какая-то недосказанность, а ещё — острое чувство незавершённости, как когда долго что-то планируешь, готовишься и предвкушаешь увлекательный и приятный процесс, а в итоге всё выходит скомканно и неловко. Так себя Чуя и чувствует — скомканно и неловко и, прощаясь с Дазаем на остановке рядом с парком развлечений, даже испытывает облегчение: гнетущему молчанию конец. Но незавершённость преследует его ещё долгое время — весь путь домой, который он решает проделать пешком, чтобы проветрить голову и успокоить бунтующее от ревности и обиды сердце. Шагая по ярко освещённому тротуару мимо сидящих на скамейках парочек, прохожих, торопящихся по домам, прослеживая взглядом несущиеся мимо автомобили, Чуя думает о том, какая это, всё же, злая ирония — втрескаться в своего одноклассника, который к тому же ещё и твой друг, в довершение истории влюблённый в первую красавицу школы. Ну не мог Чуя запасть, к примеру, на Джиро из параллели — тоже красавчик, к тому же, би и не скрывает этого. С ним бы не было проблем. Но, конечно, куда там. Когда Чуя искал лёгкие пути. Он размышляет над этим, сворачивая в последний перед домом плохо освещённый переулок— но, дошагав до середины, замирает на месте, остановленный окриком из-за спины: — Эй, Накахара! Чё ты там говорил насчёт следующего раза? Чуя медленно вдыхает и выдыхает, даже не пытаясь бороться со зловещей ухмылкой, наползающей на лицо. Сжимает руки в кулаки и медленно поворачивается. Пятеро. Слишком мало, чтобы вызвать в нём даже намёк на опасения за свою жизнь. В прошлый раз было трое, и их он без особых проблем раскидал минуты за полторы. Сейчас ему потребуется от силы три. Маловато, чтобы как следует выпустить пар после встречи с Дазаем, так некстати обломавшейся из-за его назойливой подруги, но лучше, чем ничего. — Я говорил, что в следующий раз заставлю тебя молить о пощаде, Ичиро, — усмехается Чуя, напоказ разминая кулаки. — И что лучше тебе не попадаться мне под руку. Но ты, по ходу, не внял совету. — Да пошёл ты! — Ичиро слишком несдержанный и тупой для того, чтобы слушаться даже собственного инстинкта самосохранения, не говоря уже о чьих-то там советах. Чуя понятия не имеет, чем так ему не угодил. Наверное, тем, что он просто новенький, не соответствующих общеизвестному стереотипу: не забитый, не слабый и не идиот, который перевёлся в новую школу от безысходности из-за того, что в старой загнобили. Чуя вообще не любит соответствовать стереотипам. И ждать, когда всё уже решено, тоже не любит. Поэтому первым бросается в драку, позволяя весёлому азарту и предвкушению завладеть собой. Он не боится — он отлично владеет своим телом, контролирует силу, скорость и просчитывает шаги неумелых противников. Он боится лишь того, что этого окажется недостаточно, чтобы хотя бы на время приглушить ноющую боль в груди, спровоцированную мыслями о том, что Дазай сейчас не с ним. И что не с ним Дазай счастлив. Это гораздо больнее подачи, прилетающей по лицу откуда-то слева — просто из-за того, что Чуя ушёл в своим невесёлые мысли прямо посреди драки и позволил себя достать. Он уклоняется в последнюю секунду, удар получается смазанным, почти неощутимым — но злость от того, что дал слабину в неподходящий момент, оказывается тем самым катализатором, необходимым здесь и сейчас, что выйти из драки победителем. Чуя забывает обо всём и бьёт сам, вкладывая в удары всю боль, ревность и ненависть, которые испытывает из-за Дазая и которые не дают ему покоя вот уже чёртову уйму времени. Он знает, что это поможет ненадолго — до того момента, пока он не вспомнит о Дазае снова или не увидит его в компании Юмико. Он даже намеренно пропускает пару ударов, делая вид, что не заметил их, но когда противники, обрадованные тем, что, вроде как, побеждают, набрасываются толпой, понимает, что совершенно зря был так самоуверен: он, конечно, владеет кудо и вообще не пальцем деланный, но порой численное преимущество решает. Именно сейчас — решает. Он падает на землю, сваленный неумелой, но вовремя подставленной подножкой, удары обрушиваются градом, и Чуя только успевает прикрывать голову, думая, что, похоже, пришла пора притворяться мёртвым. — Эй, что здесь происходит? В тот же момент, когда Чуя слышит это, всё прекращается. Несколько секунд он лежит неподвижно, вслушиваясь в удаляющийся топот и крики, а потом чувствует, как на плечо ложится чья-то рука. — Эй, парень, ты как? Чуя вдыхает и сразу же давится воздухом из-за резкой боли в правом боку. Он обучен основам самопомощи, но сейчас навскидку хрен определит, сломано что-то или нет. Ему нужно добраться до дома. К тому же, без отца заявляться в больницу чревато большими проблемами для всех. Последнее, чего хочет Чуя — разборок из-за лишения родительских прав ввиду неисполнения обязанностей присмотра за ребёнком, пусть даже уже довольно взрослым. — Жить буду, — хрипит он и неловко приподнимается на локте. Оборачивается — и встречается взглядом с директором Фукудзавой. Если и могло быть худшее завершение этого дерьмового дня, нежели одинокие страдашки по Дазаю в кровати ночью, то вот оно. Собственной, сука, персоной. — Накахара Чуя, — констатирует Фукудзава, и его взгляд становится суровым. — Ну и как ты это объяснишь? — Никак. — Чуя, кряхтя и постанывая, садится на земле и осторожно ощупывает себя. — Я возвращался домой, на меня напали. Я просто шёл по улице и никого не трогал, я вообще никогда первый в драку не лезу, Фукудзава-сан. — Да, я знаю, — неожиданно соглашается тот и протягивает Чуе руку. — Встать сможешь? — Да, всё нормально. Ну, относительно. — Чуя, немало удивлённый таким поворотом событий, решает не отвергать предложенную помощь. Встаёт, опираясь на руку Фукудзавы, но сразу отступает на шаг. Осматривает себя — конечно же, он весь вывалян в пыли и грязи, одежда испорчена, школьный рюкзак валяется в стороне, хорошо хоть, застёгнутый, ублюдки не успели его выпотрошить. В принципе, он отделался малой кровью. Но на будущее следует быть осторожнее. Вряд ли это был последний инцидент. Сейчас эти уроды, вдохновлённые своей почти победой, будут доставать его вдвое активнее. Возможно, ему даже потребуется чья-нибудь поддержка... Нет, просить о помощи Дазая он не будет. Точка. Фукудзава внимательно оглядывает его, хмурится и говорит: — Пойдём, я провожу тебя до дома. — Не надо, зачем, я не маленький! — немедленно ощетинивается Чуя, но под непреклонным взглядом Фукудзавы тушуется и, ссутулив плечи, плетётся вперёд, показывая дорогу. — Я сообщу твоему отцу, — говорит Фукудзава, на ходу вынимая из кармана телефон. — Ты знаешь тех, кто на тебя напал? — Нет, — стиснув зубы, врёт Чуя. — Не стоит покрывать своих врагов. — Фукудзава неторопливо идёт рядом, терпеливо не обгоняя кое-как ковыляющего Чую. — Я никого не покрываю, — упрямо набычивается Чуя. Ещё не хватало прослыть стукачом. Такого ему точно не простят и не забудут, причём, как враги, так и те, кто пока держит нейтралитет. В основном, со всеми в школе он общается более-менее ровно и пусть так будет дальше. — Но ты ведь знаешь, кто они? — Интонации Фукудзавы, на первый взгляд, вопросительные, но Чуя понимает, что он не спрашивает, а утверждает. — Я не собираюсь вам ничего говорить, — упрямо бурчит Чуя, с облегчением заворачивая за угол — отсюда до дома буквально рукой подать. — Я всё равно узнаю обо всём, если не от тебя, то от других учеников, — спокойно заявляет Фукудзава, набирая сообщение. — У тебя много друзей, Накахара Чуя, и, уверен, им не понравится то, что произошло. Рекомендую тебе связаться с отцом, когда придёшь домой. Заявление Фукудзавы насчёт друзей немало удивляет Чую. Он никогда не думал о том, как его общение с другими учениками выглядит со стороны, но сейчас понимает, что, наверное, зря. Вероятно, учителя и школьная администрация видят гораздо больше, чем думают ученики, но молчат. Возможно, даже не обо всём докладывают родителям. — Ладно. — Чуя останавливается на пороге дома и решительно поворачивается к Фукудзаве. — Дальше я сам. С отцом поговорю, обещаю. Но серьёзно, в этот раз я вообще не виноват. Я просто шёл мимо, а эти ублюдки меня, видимо, ждали. Фукудзава пару секунд пристально изучает его, а потом, кивнув, желает: — Доброй ночи, Чуя, — и бодрым шагом уверенного в своей правоте человека уходит в ту сторону, откуда они только что пришли. Чуя провожает его взглядом, вновь ловя себя на том самом ощущении незавершённости, которое преследовало его всё то время, пока они с Дазаем шли к выходу из парка. И только спустя полминуты понимает, что забыл поблагодарить Фукудзаву за спасение своей задницы. Чертыхнувшись, Чуя даже делает пару шагов на порыве догнать его, но понимает, что этот квест сегодня ему вряд ли под силу: Фукудзава шагает быстро, размашисто, а у Чуи всё тело болит так, словно по нему каток проехал. Ладно. Завтра в школе поблагодарит. В конце концов, его наверняка на ковёр вызовут. Конечно, не факт, что завтра он вообще сможет пойти в школу, но для человека, побывавшего в драке, Чуя настроен довольно оптимистично. Ровно до тех пор, пока не сбрасывает в ванной грязную одежду и не выходит в коридор, чтобы осмотреть себя в большом, во всю стену, зеркале. При первом же взгляде его оптимистический настрой улетучивается, как не бывало. Всё его тело представляет собой один сплошной синяк — и это с учётом того, что большинство следов по-настоящему проявится только к утру. Чуя хмурится, медленно поворачиваясь перед зеркалом и от души матеря ублюдков, которые так его разукрасили. Лицу тоже досталось: правая скула опухла, покраснела и уже наливается характерной синевой, нижняя губа разбита, челюсть болит так, словно его приложили умелым четким апперкотом, хотя на деле нормально ни разу не ударили. — Твою мать, — рычит Чуя и в бессильной ярости бьёт по стене кулаком. Если он завтра из-за этого не пойдёт в школу, ему ничего не сделают — его блядскую уважительную причину сам директор подтвердит. Дело вообще не в этом. Если он завтра не пойдёт в школу, то пропустит целый день вместе с Дазаем безо всяких левых баб на горизонте. Целый день общения, улыбок, взглядов и того самого тепла, которого Чуе так чертовски не хватает из-за того, что у них с Дазаем теперь всё иначе. Из-за того, что их больше не двое. Чуя просто в бешенстве. Он готов носиться по квартире в поисках самого холодного льда и примочек, которые спасут положение, но боль в избитом теле не даёт. Он ковыляет по кухне, чертыхаясь и матерясь, прикладывает к гематомам на лице мясо из морозилки и твёрдо решает во что бы то ни стало завтра идти в школу. Он просто не может позволить себе упустить этот день. Наверное, он вконец помешался, проще говоря, ёбнулся, но одна мысль о том, что он проваляется дома вместо того, чтобы сидеть с Дазаем за соседними столами на уроках и смотреть тупые видео на переменах, попутно обсуждая, кто из одноклассников сегодня облажался сильнее, невыносима. Отец звонит в тот момент, когда он накладывает компресс на обширную гематому на правом боку, и Чуя сбрасывает звонок, набирая следом: «Я в порядке, дома, завтра позвоню». Дожидается короткого ответного «Хорошо. Я волнуюсь» и со вздохом убирает телефон в сторону. Он слишком разбит и расстроен, чтобы ещё и успокаивать отца, который наверняка уже переговорил с Фукудзавой. Остаётся надеяться, что Фукудзава преподнёс всё ему не в устрашающем свете, иначе велик шанс, что отец примчится первым же рейсом, а этого Чуе сейчас никак не надо. Сильнее, чем безразличие, он ненавидит только гиперопеку. В животе бурчит и скручивает, и только в этот момент Чуя вспоминает, что в последний раз ел в обед — обедом, кстати, с ним опять поделился Дазай, потому что накануне Чуя забыл зайти в магазин и, как следствие, взять в школу было особо нечего, кроме каких-то крекеров. Он планировал зарулить в супермаркет сегодня, но всё вышло совсем наоборот, так что в его распоряжении из еды целое нихуя. Когда отец дома, а не мотается по командировкам, он готовит, причём, довольно вкусно, и собирает бенто Чуе в школу тоже сам. Раньше это делала мама. Ну конечно, только воспоминаний о ней сейчас не хватает для полного комплекта. Чуя пытается остановить их поток, но не справляется с собой. Это всегда было для него самым сложным. Он так и не научился справляться, несмотря на то, что прошло уже двенадцать лет. Такое не забывается. Остервенело хлебая горячий пустой чай, Чуя глотает злые бессильные слёзы, а воспоминания о маме и о том, что произошло сегодня, да и до этого тоже, перемешиваются, наслаиваясь одно на другой — и венцом всего этого становятся мысли о Дазае. Конечно. Он ведь всегда думает о Дазае. Вне зависимости от того, чем ещё заняты его тело и голова, он всегда думает о Дазае, и он так чертовски устал от этого, что словами не описать. Ещё сильнее он устал лишь от извечного осознания, что ничего не может поделать — ни со своей дурацкой, некстати вылезшей влюблённостью, ни с самим собой. Всё, что ему остаётся — ждать. Ждать, когда чувства пройдут (в это Чуя не верит) или хотя бы немного притупятся (в это верить очень хочется), ждать, когда они оба закончат школу и пойдут каждый своей дорогой — наверняка эти дороги не будут попутными. Чуя уже выяснил, что Дазай собирается подавать документы в престижный европейский университет, а он сам хочет остаться здесь, в Японии. И от этого всего ещё хуже. Ведь помимо прочего Чуя понимает так же и то, что даже если бы вдруг, внезапно, если бы вселенная сошла с ума и допустила такой вариант развития событий, и Дазай ответил ему взаимностью, это не продлилось бы долго. Чуя успел неплохо изучить Дазая за то время, пока они практически не расставались, и чётко уяснил для себя одно: Дазай — из тех людей, для кого чувства всегда будут на втором месте. Да, сейчас он полностью увлечён своей новой подругой, но, Чуя не сомневается, что если бы встал вопрос а-ля чувства или учёба, Дазай выбрал бы второе, причём, не задумываясь. Он слишком практичный и взрослый, чтобы выбрать что-то столь ненадёжное, как любовь другого человека, особенно, если этому человеку неполные восемнадцать (или вот, как Чуе — полные). Слишком недальновидно, опасно и рискованно. Всем известно, что нет ничего более мимолётного, чем первая подростковая любовь. Да, безусловно, это прекрасное чувство и всё такое, но так же безусловно, по авторитетному утверждению всезнающих взрослых, оно не стоит того, чтобы рисковать ради него столь важными вещами, как карьера и блестящее будущее. Чуя не сомневается, что будущее Дазая будет именно блестящим, ведь он такой умный, что порой рядом с ним Чуя чувствует себя полным идиотом, хотя тоже неплохо разбирается во многом, а в чём-то — хорошо. Но в себе он до сих пор не разобрался. Лучше и не начинать. Чуя ставит пустую чашку в раковину, поднимается на второй этаж и без сил падает на кровать. Тело тут же наливается свинцовой тяжестью и, кажется, начинает болеть ещё сильнее, но это ничто по сравнению с тем, какой раздрай творится у Чуи внутри. Он вдруг чувствует себя таким несчастным и одиноким, словно остался совершенно один на всей Земле, и никто никогда больше не придёт к нему на помощь и не скажет доброго слова. Невидяще пялясь в потолок, Чуя пытается гнать прочь упаднические мысли, но они выползают изо всех углов и, чем больше он сопротивляется, тем активнее наступают. Перевернувшись набок, Чуя закрывает глаза и напоминает себе, что если не уснёт сейчас, то точно не встанет, а если он не встанет, то пропустит школу, а значит, и Дазая завтра не увидит. Это действует — даже удивительно, почему. Чуя зевает в подушку, постепенно погружаясь в сон, но на самой его границе внезапно слышит уведомление о входящем сообщении. Видимо, отец всё-таки не выдержал. Но, едва взглянув одним глазом на тусклый экран, Чуя понимает, что ошибался. Это не отец. «Хорошо сегодня погуляли. Спокойной ночи, Чуя», — гласит входящее от Дазая, и сон с Чуи слетает, как по команде. Он перечитывает сообщение, не веря своим глазам, ещё раз проверяет отправителя, но зрение его не обманывает — это действительно Дазай, и Чуя просто не знает, что думать. Дазай никогда не желал ему спокойной ночи, хрен его знает, почему, но сейчас это произошло впервые, и Чуя понятия не имеет, как на это реагировать. Что это значит? Почему сейчас? Неужели... Неужели у него есть шанс?.. Хотя, нет. Это бред, конечно, это бред. Чуя мотает головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение, и тут же стонет от резкой боли в висках. Всё верно, нужно возвращаться с небес на землю. Никакой это не шанс, просто жест вежливости: Дазай свалил с их, эм, нет, не свидания, прогулки внезапно и непредвиденно, хотя у них были планы, и теперь чувствует себя немного виноватым. Это нормально. Это ничего не значит. Успокойся, Чуя, дыши. Чуя дышит — раз, другой, третий, успокаивая радостно скачущее по рёбрам сердце, и набирает в ответ: «Да, было здорово. Спасибо, что позвал. Спокойной ночи, Дазай» На пару мгновений он задумывается, не стоит ли рассказать Дазаю о случившемся, но потом решает, что не стоит: Дазай, скорее всего, будет волноваться, а это не нужно сейчас им обоим. Всё уже позади. А им нужно спать. Какое-то время Чуя думает, что Дазай напишет ещё что-нибудь — на самом деле, втайне он надеется на это, потому что по их бессмысленным, ничего не значащим перепискам он тоже адски соскучился, — но телефон молчит, и Чуя, вздохнув и ещё раз проверив, установил ли будильник, убирает его обратно на тумбочку. Чувство незавершённости вновь накатывает, разъедая его изнутри, как едкая кислота, но Чуя понятия не имеет, с чем оно может быть связано. В конце концов, сегодня он и так получил гораздо больше, чем смел рассчитывать. Он должен быть счастлив. Но, наверное, так устроен любой человек: получив кусок того, что хочет получить, немедленно начинает хотеть ещё больше. Вот только в случае Чуи хрена с два он получит то, что хочет. Не самая весёлая мысль перед сном, но сообщение Дазая ещё больше повергло Чую в раздрай, и теперь он сомневается, что вообще сможет уснуть. Но, удивительное дело, лишь только его голова касается подушки, он засыпает. И последней мыслью перед тем, как погрузиться в царство Морфея, становится мысль о том, как было бы здорово завтра проснуться каким-нибудь роботом или просто кем-нибудь, лишённым чувств и не способным испытывать боль. Порой Чуя искренне жалеет о том, что он человек.