Сезон дождей

Утром становится ясно: ни в какую школу он не пойдёт. Ни сегодня, ни, скорее всего, ещё несколько дней. Разглядывая в зеркало свою ещё сильнее опухшую за ночь физиономию, Чуя может только вздыхать, громко и очень нецензурно ругаясь на всю ванную. Почему-то вчера, рассуждая о том, что не может позволить себе пропустить целый день общения с Дазаем, он не учёл того, что вряд ли Дазаю будет приятно общаться с тем, кто выглядит, как жертва разбойного нападения. И, честно говоря, при первом же взгляде на себя, такого раскрасавца, Чуя понял, что совершенно не хочет показываться Дазаю в таком, мягко говоря, непрезентабельном виде. Он в бессильной злобе бьёт по стене кулаком и ковыляет из ванной обратно в спальню. Жрать хочется уже нешуточно, так что в магазин придётся идти в любом случае, но Чуя не уверен, что ему вообще хоть что-то продадут без как минимум подозрительных взглядов, а как максимум — вызова полиции. Никуда идти не хочется. Хочется орать на весь мир из-за долбаной несправедливости и собственной неспособности хоть что-то сделать. Как бы Чуя ни хотел, здесь от него ничего не зависит. Остаётся только ждать: когда с лица сойдут гематомы и синяки, когда он сможет нормально передвигаться, когда вновь пойдёт в школу и скажет Дазаю ничего не значащее, но такое важное «привет». Он так глубоко уходит в свои мысли, что вздрагивает, когда лежащий рядом на подушке телефон звякает сигналом входящего сообщения. Чуя, уже предвкушая долгие объяснения с отцом, берёт телефон в руки — и замирает, уставившись на всплывшее на заблокированном экране уведомление. «Доброе утро. Не видел тебя в автобусе. Ты опаздываешь?» — интересуется Дазай, и сердце Чуи сперва проваливается в пятки, а потом подскакивает к самому горлу и начинает бешено колотиться там, словно он решил без подготовки побить мировой рекорд по бегу. Это наверняка только беспокойство за друга, но, твою мать, пока не доказано обратное, никто не запретит Чуе думать о том, что это нечто большее. «Привет, Дазай. Я сегодня не приду»,— поколебавшись, набирает он, надеясь, что объяснений удастся избежать. Как выясняется — зря. «Почему?» — спрашивает Дазай, и Чуя немедленно представляет, как он хмурится, прищурившись и сверля его подозрительным взглядом, как если бы между ними были не километры, а они стояли совсем рядом друг с другом. Он долго думает, что же ответить, вернее, как бы ответить более-менее обтекаемо: совсем уж врать не хочется, но и говорить правду как-то стыдно, так что в конце концов он выбирает компромисс и пишет: «У меня возникли небольшие проблемы. Как решу их, сразу приду в школу» Дазай не отвечает, и Чуя совсем уж было решает, что он удовлетворился такими объяснениями, когда от него прилетает: «И как долго ты будешь их решать?» «Не знаю, несколько дней», — уклончиво отвечает Чуя, прикидывая, сколько уйдёт времени на то, чтобы следы на лице сошли. Но пока он размышляет над этим, от Дазая приходит лаконичное и изобличающее: «Чуя. Что случилось?» Чуя внезапно понимает, что ни разу не обманывал Дазая — ну, если не считать обманом то, что влюблён в него и скрывает это. Если не считать, то не обманывал, ни в чём, даже в мелочах, однако не единожды наблюдал, как легко Дазай раскусывает чужую ложь. Он словно чувствует, когда ему врут. Как выяснилось — даже на расстоянии. Чуя кусает губы, придумывая нейтральный ответ, но потом понимает, что бесполезно: он явно пойдёт в школу до того, как все синяки и гематомы сойдут окончательно, на это нужна пара недель, а пару недель пропусков в выпускном классе он не может себе позволить. Так что Дазай точно узнает обо всём и ещё, чего доброго, обидится на него. Блин. Чуя вздыхает и, вконец задолбавшись формулировать фразу, пишет: «Я вчера попал в передрягу. Выгляжу не очень, потому никуда не пошёл» «Мне из тебя по слову клещами вытягивать? Расскажи нормально, в чём дело?» — спрашивает Дазай, и Чуя буквально видит, как он недовольно хмурит брови, ожидая более внятного ответа. Чуя на мгновение прикрывает глаза, собираясь с духом, и отвечает как есть: «Меня вчера избили» Смс от Дазая нет довольно долго. Чуя успевает налить себе чаю и надеть штаны — в магазин идти всё равно надо, желудок бунтует уже всерьёз, — когда телефон в заднем кармане оповещает о новом сообщении. «Кто?» — спрашивает Дазай, и почему-то Чуя представляет его с битой наперевес. «Ичиро и его дружки» «Ты в норме? Нужна помощь?» Вопросы от Дазая, чёткие и конкретные, врезаются напрямую в мозг Чуи, как дротики, пущенные в цель умелой рукой, и венцом их становится: «Мне приехать?» Какое-то мгновение Чуя действительно думает о том, чтобы ответить «да». Но в итоге, конечно, отвечает: «Да нет, нахрена, я же не умираю» «Да, конечно, тебя всего лишь избила толпа ублюдков, всё просто зашибись» Чуя удивлённо пялится на сообщение, но не успевает ответить — от Дазая прилетает ещё одно: «Почему ты сразу ничего мне не рассказал?» Похоже, Дазай зол, а, возможно, даже расстроен, и это ставит Чую в тупик. Он не предполагал такой реакции. Он вообще не собирался рассказывать Дазаю о произошедшем, да и, честно говоря, не думал, что Дазай заинтересуется причиной его отсутствия в школе — хотя, с другой стороны, почему бы и нет? Они ведь друзья, так что беспокойство Дазая вполне объяснимо. Он и прежде спрашивал, всё ли у Чуи в порядке, если он не приходил в школу или попадал в неприятности. Правда, никогда прежде его интерес не сопровождался обвинениями в том, что Чуя о чём-то ему не рассказал. И почему-то от этого у Чуи внезапно и нелогично под потолок подскакивает настроение. Ведь это значит, что он Дазаю, ну... Небезразличен? Блин, звучит так, словно он небезразличен Дазаю в романтическом смысле, хотя, конечно, это совершенно не так. «Вообще я хотел сегодня прийти в школу, и ты бы сам всё увидел. Но проснулся и понял, что не хочу пугать людей», — неловко отвечает он, не понимая, почему это выглядит, как оправдание. «Понятно», — прилетает спустя пару секунд после того, как он отправил сообщение, и, пялясь на это сообщение, Чуя не представляет, что на него можно ответить. Поэтому не отвечает ничего, игнорируя вновь повисшее в воздухе чувство недосказанности. Правда, своё вновь укатившееся под плинтус настроение он игнорировать не в состоянии. Он остаётся дома, решив повременить с походом в магазин — встать с кровати оказывается просто непосильной задачей, так что он остаётся лежать в джинсах и накинутой на голое тело домашней рубашке, сжимая в руке телефон и то и дело проверяя входящие. Уведомлений нет, и настроение Чуи медленно, но верно, опускается на самое дно. Он на чём свет стоит ругает себя за то, что вообще рассказал Дазаю обо всём, потому что теперь тот наверняка надумает себе того, чего нет, и вообще... Его тягостные раздумья прерывает звонок в дверь. Чуя решает не реагировать — скорее всего, это очередные рекламные агенты какой-нибудь косметической компании. Но звонок повторяется и кажется крайне настойчивым и уверенным, словно звонящий наверняка знает, что дома кто-то есть. Чертыхаясь и проклиная систему маркетинга и всех рекламных агентов вместе взятых, Чуя сползает с кровати и плетётся открывать. Он уже предвкушает, как громко пошлёт незваных гостей нахуй — но, распахнув дверь, застывает на месте, не веря своим глазам. — Ты вовремя, — говорит Дазай с лёгкой улыбкой. — Я уже собирался ломиться в окно. Чуя отступает на шаг от двери, и даже не пытается отыскать на полу свою отвалившуюся челюсть. Это действительно Дазай — собственной персоной. В школьной форме, с рюкзаком через плечо, спортивным мешком в одной руке и пакетом в другой — и, отойдя от первоначального шока, Чуя понимает, что это пакет из ближайшего к его дому супермаркета. Дазай медленно оглядывает его с головы до ног, и улыбка сползает с его лица, сменяясь хмурой неподдельной тревогой. — И это ты называешь «я в норме», Чуя?! — спрашивает он резко, и его тон именно такой, какой Чуя и представлял, переписываясь с ним час назад — обвинительный. — Да на тебе живого места нет! Только в этот момент Чуя понимает, что, торопясь открыть дверь, забыл застегнуть рубашку, предоставив Дазаю возможность увидеть себя во всей красе. То есть, все синяки и кровоподтёки, которыми его наградили Ичиро и компания. На ногах, конечно, они тоже есть, но основная масса ударов пришлась на корпус, и теперь отделаться заверениями в том, что всё в порядке, точно не получится. Чуя поспешно запахивает рубашку и отводит взгляд — отчего-то становится жутко неловко, словно таким своим видом он на что-то намекает, хотя, безусловно, ни на что он, мать вашу, не намекает, он ведь понятия не имел, что его решил навестить именно Дазай. — Пару дней отлежусь и буду в порядке, — мямлит он, избегая свирепого — да, другое слово не подберёшь, — взгляда Дазая. — Ну конечно, — рычит тот и указывает подбородком вглубь дома. — Может, всё-таки, впустишь меня? — А, ой! Конечно, заходи. — Чуя, чувствуя себя ещё большим идиотом, отступает от двери, и Дазай, войдя в дом, захлопывает её с таким грохотом, что с потолка сыплется пыль. Одаривает Чую ещё одним почти угрожающим взглядом, а потом, закрыв глаза, глубоко вдыхает и медленно выдыхает, как будто пытается успокоиться. А Чуя, на автомате застёгивая пуговицы на рубашке, искренне недоумевает, какого хрена. Какого хрена Дазай так разозлился? Какого хрена прискакал к нему прямиком из школы, даже не дождавшись окончания уроков? И, наконец, какого хрена он, Чуя, чувствует себя виноватым?! Последнее наиболее нелогично и странно, но, тем не менее, Чуя никак не может избавиться от этого невероятно стрёмного ощущения, согласно которому о стычке с Ичиро он непременно должен был сообщить Дазаю, причём, самому первому. Это, конечно, бред, но, твою мать! Господи... Все здравые мысли и логика — ничто по сравнению с тем, что он чувствует. Если бы было так легко слушаться голоса разума, он бы и в Дазая не влюбился. Уж точно не влюбился бы. Он бы просто не позволил себе этого, зная, что наверняка останется без взаимности. — Блин, вот я идиот. Извини, — внезапно с чувством говорит Дазай и адресует Чуе чуть смущённый взгляд. — Тебе и так досталось, а тут я ещё припёрся и наорал. — Да ладно, всё нормально, правда, — бормочет Чуя. От столь резкой смены настроения разговора он окончательно тушуется. И, честно говоря, так и не может понять, какой Дазай ему больше нравится: разъярённый из-за того, что с ним случилось, или испытывающий вину за свою слишком бурную реакцию. Скорее всего, первый, ведь это означает, что Дазай, ну... Искренне волнуется за него? Дыши, Чуя, дыши. — Нормально будет, когда разберёмся со всем этим. — Дазай встряхивает пакетом, который держит в руке, и подмигивает Чуе. — Честно говоря, я торопился и сам не помню, что понабрал. Показывай, где у тебя кухня. Ну конечно. Дазай ведь тоже у него дома впервые. Чуя разворачивается к нему спиной, радуясь возможности скрыть глупую улыбку из-за того, что, твою мать, Дазай на самом деле здесь, и он на самом деле сбежал с уроков, чтобы навестить его, Чую, и он явно торопился, а ещё зашёл в магазин, потому что... — Я вспомнил, ты вчера в школе говорил, что у тебя дома жрать нечего, — с лёгкой укоризной сообщает Дазай ему в спину. — И подумал, что вряд ли ты успел зайти в магазин вечером. — Да, мне как-то не до того было, — усмехается Чуя и обводит руками кухню. — Так что всё это теперь в твоём распоряжении. Как будто предложение руки и сердца делает, в самом деле. Вот он я, Дазай, и я весь твой. Хотел бы Чуя иметь повод когда-нибудь так сказать. Но это если только в шутку, и то вряд ли решится. — Какая роскошь, — ухмыляется Дазай, водружая пакет на стол. Сбрасывает рюкзак на пол, ногой отпинывает к стене, снимает школьный пиджак и аккуратно вешает его на спинку стула, закатывает рукава с таким деловитым видом, будто собирается закатить императорский обед — а Чуя стоит и пялится на него, словно заворожённый. Это всё кажется слишком нереальным для того, чтобы быть правдой: Дазай здесь, на его огромной, залитой светом утреннего солнца кухне, и он пришёл даже не потому, что Чуя его попросил, а просто потому что... Захотел сам. Просто уму непостижимо. С другой стороны, Чуя понимает, что это, скорее всего, не более чем проявление дружеских чувств: друзей у Дазая крайне мало, и каждым он дорожит. Это, конечно, весьма лестно — то, что Дазай считает его своим настоящим другом, — но, блядь, просто ничто по сравнению с тем, чего Чуе на самом деле хочется. Тем же самым разумом, которого никогда не слушался, он понимает, что даже искренняя дружба — уже очень много. Много. Но недостаточно. Присев на краешек высокого стула за барную стойку, отделяющую зону приготовления еды от обеденной, Чуя наблюдает, как Дазай разбирает покупки, то и дело удивлённо присвистывая, словно никак не ожидал обнаружить среди них то, что обнаружил, и ловит себя на мысли, что совершенно бессовестно... Любуется им. Именно так — любуется: тем, как падают на лицо тёмные волосы, как Дазай слегка хмурит точёные брови, изучая этикетки на упаковках, как улыбается, одновременно несмело и дерзко, когда смотрит на Чую и говорит: — Ну что, я так понимаю, сегодня у нас с тобой на завтрак омурайсу. И кстати, — он лукаво кивает на кофемашину, — надеюсь, хотя бы кофе сварить ты в состоянии? Я бы не отказался. — Думаю, да. — Чуя неловко сползает со стула и, двигаясь, как во сне, принимается за кофе, украдкой наблюдая за вознёй Дазая. Тот готовит со знанием дела, словно делал это множество раз. Чуя невольно вспоминает, что его родители из-за работы тоже постоянно в разъездах, как и его собственный отец, так что Дазай наверняка с детства тоже привык к самостоятельности. Скорее всего, он в этом поднаторел даже побольше, потому что сам Чуя, когда отец уезжает, всегда или в магазин забывает зайти, или ленится собрать себе всё для школы заранее. А вот чтобы Дазай ленился что-то сделать... Такое даже представить трудно. Сколько Чуя его знает — не очень долго, но достаточно, чтобы сделать выводы, — Дазай всегда всё доводит до конца, ничего не забывает и никогда не откладывает дела на потом. Чуя, пожалуй, хотел бы этому научиться. — Где у тебя сковородки? — деловито интересуется Дазай спустя пару минут. — Посмотри внизу, рядом с печкой, — отвечает Чуя, взбивая молочную пену. Дазай вдохновлённо гремит посудой, в итоге вытаскивает средних размеров сковородку и принимается за приготовление начинки. — Кофе готов, — объявляет Чуя и ставит на барную стойку две чашки. Судя по запаху, сегодня он может претендовать на звание лучшего бариста этого города. Ещё бы — он ведь варил кофе для Дазая. Облажаться нельзя. — Спасибо. — Дазай, подступив к стойке, делает пару глотков, глядя на Чую поверх кромки. А у Чуи в ожидании его оценки бешено колотится сердце. — Отличный кофе, Чуя. — Дазай поднимает вверх большой палец и ставит чашку обратно. Отступает к столу и, что-то напевая себе под нос, нарезает курицу с таким сосредоточенным видом, словно интереснее этого занятия ничего никогда не делал. Чуя медленно выдыхает, понимая, что он тот ещё идиот, но не в силах ничего поделать с собственными чувствами. Сердце всё ещё стучит где-то в горле, но теперь уже от радости, что он сделал всё как надо — и что Дазаю понравилось. Чёрт бы всё побрал, Чуя готов варить для него кофе каждое утро. Жаль только, что Дазаю это не нужно. Нет, сейчас Чуя не будет об этом думать. Сейчас Дазай здесь, в его доме, рядом с ним, и Чуя хочет просто жить этим моментом, этим утром, запахами еды и кофе, которые они приготовили друг для друга, и всей этой невероятной, потрясающей атмосферой простого и понятного каждому человеку счастья. Оно, оказывается, в мелочах — хотя для Чуи всё, что сейчас происходит, вовсе не мелочи. Для него это значит так много, что словами не передать. Самое удивительное — между ними не возникает никакой неловкости, которая, по мнению Чуи, просто обязана была рано или поздно дать о себе знать. Но нет. Дазай просто мурлычет себе под нос какую-то попсовую мелодию — Чуя честно силится понять, что именно, но то ли вокальные способности Дазая подкачали, то ли просто он сам слишком плох во всём, что касается современной эстрады, так что название композиции так и остаётся неузнанным, — заворачивает готовую начинку в омлет, роется в холодильнике в поисках кетчупа и, закусив кончик языка, что-то выводит на одном из готовых омурайсу, который спустя несколько секунд ставит перед Чуей. — Приятного аппетита, Чуя! — заявляет он с гордостью. А Чуя может только пялиться на лаконичное «для тебя с ❤️», аккуратно выведенное кетчупом на зажаристом омлете, и недоумевать, что, блядь, означает это грёбаное сердечко. — Спасибо, — мямлит он и, чтобы чем-нибудь занять руки, хватает чашку с почти остывшим кофе. Он буквально чувствует, как к щекам приливает кровь, и искренне надеется, что Дазай, усаживающийся на стул напротив него, ничего не замечает. — Ты пробовать собираешься или как? — недовольно интересуется Дазай, прожигая его взглядом. — Это так красиво выглядит, что даже жалко есть, — говорит Чуя чистую правду. Но всё-таки откусывает кусочек и... Это вкусно. Так же, как и красиво, и, твою мать, Чуя даже подумать не мог, что обычное, в общем-то, бытовое действие и самое обычное блюдо могут стать для него настоящим откровением, свидетельствующем о многих важных вещах. Первое — Дазай действительно отлично готовит. А ещё ему это совершенно точно нравится, стоит только вспомнить, с каким одухотворённым лицом он помешивал рис или взбивал яйца для омлета. Второе — Дазаю действительно важно мнение Чуи о его стряпне. И не только о ней — Чуя не может не вспоминать тот злополучный вечер, когда Дазай просил у него совета о том, что надеть на свидание с Юмико. Именно у него, ни у кого другого. Хотя, конечно, лучше бы не спрашивал. Третье — с Дазаем Чуе легко. Нет необходимости заполнять паузы какими-то словами только чтобы прервать натянутое молчание — потому что оно вовсе не натянутое, а какое-то уютное, обволакивающее, как мягкое покрывало, в которое хочется завернуться с головой, чтобы отгородиться от проблем и забот окружающего мира. Этакое антишоковое одеяло — вот что такое для Чуи молчание с Дазаем. И это само по себе удивительно, потому что Дазай может быть крайне раздражающим, а порой и вовсе невыносимым типом, Чуя знает, видел, наблюдал. Но таким Дазай бывает с другими, с ним же — никогда. С Дазаем ему легко — и смотреть друг на друга тоже. Дазай улыбается краем губ, наблюдая за тем, как Чуя с нескрываемым удовольствием уничтожает свой неожиданный, но такой охренительный завтрак — и охренительный он в первую очередь из-за того, кто именно ему этот самый завтрак приготовил. Наверное, Чуя сожрал бы этот чёртовы омурайсу даже если бы рисковал отравиться или подхватить какой-нибудь птичий грипп. Он ведь на самом деле влюблён по уши. — Хочешь ещё кофе? — спрашивает он, когда с завтраком покончено, и Дазай — вот уж точно самая неожиданная неожиданность из всех неожиданностей мира — вызывается помыть посуду. — Дурацкий вопрос, Чуя. — Дазай ухмыляется, оттирая от сковородки остатки риса. — Я вообще не умею варить кофе, поэтому никогда не отказываюсь от него. — Я могу тебя научить, — как бы между делом замечает Чуя, внутренне обмирая от такой возможности — он действительно может чему-то научить Дазая. Нет, конечно, он много что умеет и помимо приготовления кофе, но вряд ли что-то из этого списка может пригодиться Дазаю. — В следующий раз — обязательно, — отвечает Дазай, и, кажется, он действительно заинтересован. А у Чуи сердце пропускает удар из-за этого «в следующий раз», сказанного так обыденно, как нечто само собой разумеющееся, как то, что непременно, обязательно произойдёт. Ну хотя наверняка ведь Дазай когда-нибудь ещё придёт к нему в гости — поиграть в приставку, поделать вместе уроки, да мало ли зачем могут ходить друг к другу одноклассники. И вряд ли уже будет готовить ему завтраки. Это была единовременная акция. Точно. Дыши, Чуя, дыши. Когда новая порция кофе готова, а посуда — вымыта, они перемещаются наверх, в комнату Чуи. Подъём по лестнице становится довольно болезненным — свежие гематомы и синяки на теле дают о себе знать, и Дазай встревоженно хмурится, то и дело порываясь придержать Чую за локоть или плечо. — Всё нормально со мной, — бурчит Чуя, морщась от боли, но от помощи упрямо отказывается. — Угу, я вижу, — ворчит Дазай, с неподдельной тревогой косясь на него на каждом шагу. — Чуя, мне кажется, тебе нужно в больницу. — Не нужно мне в больницу, — отмахивается Чуя. — Я знаю, как ощущается перелом рёбер, если ты об этом. И сотрясение я бы тоже уже понял. — Ты слишком самоуверен, — замечает Дазай и, опередив его, открывает дверь в комнату. Чуя глотает реплику, что он не долбаная принцесса в беде. Очень странное ощущение: унизительно-горделивое, слегка мазохистское, он словно чувствует то, что одновременно ненавидит и обожает. Но самое главное — это внимание Дазая, которое сейчас всецело принадлежит ему и только ему. Пожалуй, Чуя не против ещё одной потасовки, если она закончится точно так же. — Ну и... чем займёмся? Может, посмотрим фильм? — предлагает он как можно более непринуждённо, первым пройдя в комнату. Сейчас он готов сделать что угодно, чтобы Дазай остался с ним. — Ты надолго отпросился вообще? Дазай мямлит в ответ что-то неопределённое и, остановившись на пороге, с любопытством оглядывается. Чуя знает, что посмотреть тут есть на что: одно время он довольно неплохо рисовал и на заказ расписывал акустические гитары (в основном, портретами популярных героев аниме и всякой девчачьей милотой). Некоторые принты вышли такими крутыми, что было жалко продавать, и он решил оставить гитары себе, на память. Он чертовски давно не рисовал. Может быть, сто́ит опять начать... Дазай, протянув руку, проводит пальцами по контуру рисунка с изображением Леви Аккермана. Тот получился чертовским похожим на себя, помнится, за эту гитару Чуе предлагали двадцать пять тысяч — исключительно из-за арта, потому что сама гитара по качеству так себе. Но он так и не решился её продать. И сейчас, глядя на то, с каким неподдельным восхищением Дазай рассматривает его художества, Чуя чертовски рад, что поступил именно так. Определённо, к рисованию вернуться сто́ит. И расписать ещё одну гитару для Дазая. В этот момент Чуя осознаёт две вещи. Первое — он не знает, умеет ли Дазай играть. И второе — у Дазая скоро день рождения, восемнадцать лет, и такой нетривиальный подарок он точно оценит. Почему-то Чуя уверен, что оценит, иначе просто быть не может — Дазай гораздо глубже и взрослее, чем может показаться на первый взгляд. А ещё он так и не ответил на вопрос. И это странно. — Дазай? — Чуя присаживается на кровать. — Так надолго ты отпросился? — Я не отпрашивался, — говорит Дазай после паузы, не глядя на него, и это повергает Чую в шок. — Ты сбежал с уроков?! — ошарашенно спрашивает он, потому что это уж точно ни в какие ворота не лезет. Дазай никогда не пропускает уроки без уважительной причины, не прогуливает и, тем более, не сбегает с них. Чуя знает это не только потому, что учится с ним, но и из рассказов одноклассников. Дазай, на самом-то деле, просто паинька, настоящий пример для подражания и любимчик учителей. Удивительно, как из-за этого он всех не бесит, хотя, скорее, тут дело в том, что все понимают: Дазай учится для себя, для того, чтобы поступить в лучший университет и стать крутым спецом в том, что планирует изучать. Дазай — исключение из всех мыслимых правил, кроме правила о том, что для того, чтобы чего-то добиться, нужно больше впахивать и меньше ныть. И уж точно он не стал бы рисковать хорошим отношением учителей и школьной администрации ради, ну... непонятно чего. В общем, Чуе вообще непонятно, какого хрена Дазай творит. И это его «я не отпрашивался» выглядит сейчас максимально странно. Чуя не понаслышке знает, насколько принципиален директор Фукудзава в вопросах соблюдения дисциплины. Если он поймает Дазая за прогул, то влепит ему выговор без лишних разговоров, и дело с концом. Вот чёрт. Неужели Дазай этого не понимает? Или, может быть, надеется, что сможет оправдаться или что его пронесёт и никто ничего не заметит? Но тут Чую внезапно осеняет. Дазай — самый умный и продуманный человек из всех, с кем Чуя общается, гораздо умнее и продуманнее некоторых взрослых, и он точно не может не знать о последствиях. Выходит... Дазай готов пойти на этот риск... из-за него? Всё это проносится в голове Чуи за долю секунды, и, по ходу дела, отражается на его лице, потому что Дазай, сосредоточенно рассматривающий рисунок на одной из гитар, отрывается от своего занятия и адресует ему крайне озадаченный взгляд. — Чуя, ты только что узнал, что к земле летит астероид, и нам осталось жить меньше суток? — Он иронично вскидывает бровь. — Что?.. Да нет же! Ты же... Ты с ума сошёл! Тебе светит выговор! — выпаливает Чуя. — Ты же хорошо учишься, зачем тебе так рисковать?! Лицо Дазая приобретает скучающее выражение. Он словно всем своим видом говорит «ну и зануда же ты, Накахара Чуя, даже похулиганить не дашь», и Чуя моментально чувствует себя именно таким ужасным занудой. — Честно говоря... — Дазай присаживается на крутящийся стул и делает неопределённый жест в воздухе, — я не особо думал об этом, когда сбегал к тебе. «Сбегал к тебе». Даже в мыслях Чуи это звучит, как строчка из какого-то ужасного бульварного романа или очередного фанфика про вечную любовь Саске и Сакуры, которые украдкой читает Гин на литературе. Вместо классических романов времён реставрации Мэйдзи. И, тем не менее... Снова и снова прокручивая в голове слова Дазая, Чуя чувствует, что ему будто становится легче дышать. Как будто что-то тяжёлое, неудобное, отчаянно мешающее, но тоскливо-привычное, засевшее в его груди с того самого момента, когда он впервые увидел Дазая, внезапно расправляется, сливаясь с очертаниями тела, и больше не хочет сворачиваться обратно. Это похоже на глоток чистой воды спустя месяцы засухи или на первые солнечные лучи после затяжного сезона дождей. Чуя почти счастлив. Наверно, ещё счастливее он был бы только если бы Дазай признался, что тоже любит его. Чуя знает, что этому не бывать, но одна только мысль об этом греет. Сегодня он будто стал на шаг ближе к мечте. — Ла~адно. — Он надувает щёки и с шумом выпускает воздух, думая, как вообще на такое реагировать. — Ну, тогда точно надо посмотреть что-то крутое. Чтобы не так обидно было, когда директор Фукудзава влепит тебе выговор с занесением в личное дело. Он перехватывает взгляд Дазая — тот улыбается, ярко и искренне, словно то, что из-за Чуи он заработал выговор, доставляет ему настоящее удовольствие. И Чуя понимает, что улыбается ему в ответ. В итоге они смотрят «Стального алхимика» — как выясняется, это любимое аниме Дазая, а Чуя его ни разу не видел. — Господи, я больше никогда, никогда, никогда не буду ничего с тобой смотреть! — яростно шипит он после очередного комментария над самым ухом, потому что, как выяснилось, Дазая просто хрен заткнёшь, и он безбожно спойлерит весь сюжет в то время, как Чуя пытается просто смотреть. Дазай смеётся — на самом деле, как демон ада, серьёзно, — и, конечно, не думает умолкать. — Короче, сейчас смотри внимательно, потому что он... — Да заткнись ты уже, мать твою! — рычит Чуя. И затыкает его сам. В буквальном смысле слова — затыкает. Закрывает ему рот ладонью. Секундой раньше, чем успевает понять, что именно творит. Брови Дазая медленно ползут вверх, а в глазах застывает непонятное выражение: заинтересованно-насмешливое, а ещё — почти торжествующее, словно это именно то, чего он добивался. Чуя чувствует себя пойманным с поличным. После очень долгой паузы, в течение которой они смотрят друг на друга так, будто без слов решают, кому нужно пожертвовать своей жизнью ради благополучия землян, Чуя аккуратно убирает руку. Дазай пялится на него так, словно всё понимает. Чуя этому уже не удивится. Возможно, так было бы даже проще — если бы Дазай, ну, всё понял. Сам. По крайней мере, это бы избавило Чую от необходимости что-то объяснять, краснея, и мучительно подбирать слова. Хотя о чём он вообще. Ничего он рассказывать не собирается. Никому. Особенно Дазаю. Если честно, Чуя просто в грёбаной панике. «Стальной ахлимик», конечно, похерен ко всем чертям. Чуя уверен в том, что даже если очень сильно постарается, не сможет вспомнить, на чём они остановились вот прямо сейчас, и что там вообще по сюжету. Какой сюжет, когда тут... такое. Когда его пальцы пару секунд назад прижимались к губам Дазая и всё ещё хранят их тепло. Когда Дазай смотрит так: вопросительно, немного насмешливо и понимающе. Когда сердце в груди колотится так, что вот-вот выпрыгнет нахрен, да и пусть выпрыгивает. Одни проблемы от него, от этого сердца. — Окей, я понял: никаких спойлеров, — наконец говорит Дазай, всё так же не сводя с него взгляда. Плотно сжимает губы, сопровождая это жестом, будто закрывает их на замок и выбрасывает ключ, в то время как Чуя буквально сквозь землю готов провалиться. Это ж надо было так забыться. — Вот именно, — усилием воли заставив себя говорить сурово, отвечает Чуя и для убедительности грозит ему пальцем. — Никаких спойлеров, терпеть их не могу. — Ладно-ладно. — Дазай примирительно поднимает руки, демонстрируя полную покорность. — Но учти: для меня это адски сложная задача. — Угу, — хмыкает Чуя. — Ещё скажи, чтобы я ценил жертвы, на которые ты из-за меня готов пойти. — Ты прямо с языка у меня это снял. — Дазай прищуривается и щёлкает пальцами, как будто они — заговорщики, пришедшие, наконец, к согласию и лучшему решению для обоих. Чуя с удовольствием снял бы с языка Дазая кое-что другое. Пару-тройку, а лучше — бесконечное количество поцелуев, наверняка сладких и умелых. Но об этом сейчас думать категорически нельзя. Он бурчит что-то невразумительное, отворачиваясь обратно к экрану ноутбука. Дазай только усмехается в ответ. Они смотрят дальше, но неловкость, поселившаяся между ними с того самого момента, когда Чуя едва не раскрыл себя, никуда не исчезает. Дазай, как и обещал, молчит, не то что не комментируя происходящее, а вообще слова не говоря. А Чуя, невидяще пялясь в экран ноутбука, думает о том, что только он мог так влипнуть. Втрескаться в лучшего друга, с его-то способностью к конспирации — хуже не придумаешь. Скрывать эмоции он умеет из рук вон плохо, так что то, что Дазай до сих пор ни о чём не догадался — чудо. Его судьба не особо щедра на чудеса, так что Чуя благодарен ей за возможность сохранить достоинство в столь щекотливой ситуации. Спустя ещё несколько серий он понимает, что надоело — и смотреть, и сидеть на одном месте, да и завтрак был давно. — Я тут подумал, может... — начинает он нарочито громко, оборачиваясь к Дазаю, — перекусим. Последнее слово он произносит моментально упавшим до шёпота голосов — потому что открывшаяся взгляду картина требует идеальной тишины. Дазай спит. Привалившись головой к спинке кровати и сложив руки на животе, его грудь мерно вздымается и опускается, и выглядит он настолько, мать твою, мило, что в первое мгновение Чуя теряется. Несколько секунд сидит, боясь шелохнуться, и просто разглядывает его лицо — спокойное и умиротворённое, без вечной задумчивой складки между бровей и кривой насмешливой ухмылки, расслабленное и как будто почти незнакомое. Похоже, судьба всё-таки решила показать ему зубы: теперь картина того, каким ещё может быть Дазай, будет преследовать Чую. Как и мысли о том, что ему хотелось бы видеть такого Дазая почаще. Спящего в его, Чуи, кровати. Господи, Чуя его обожает, просто, блядь, обожает. Он выдыхает, медленно, неслышно, и осторожно спускает ноги с кровати, то и дело посматривая на Дазая, боясь разбудить его и нарушить внезапную идиллию, воцарившуюся в его спальне. Встаёт и, оглядевшись, понимает, что в комнате неожиданно темно. Слишком темно для этого времени суток. Ступая неслышно и аккуратно, Чуя подходит к окну, отводит в сторону тяжёлую штору и сразу же понимает, в чём дело. Небо до самого горизонта затянуто тёмными тяжёлыми тучами. Вдалеке угрожающе громыхает, не оставляя сомнений в том, что на город надвигается нешуточная гроза. Молодые деревья, высаженные рядами вдоль всей улицы, раскачиваются из стороны в сторону под резкими порывами предгрозового ветра, по дороге стремительно проносятся клубы пыли, похожие на перекати-поле. Дазай шумно вздыхает за его спиной, но, обернувшись, Чуя убеждается в том, что он по-прежнему спит. Плотно задёргивает штору и, двигаясь всё так же бесшумно, выходит из комнаты, плотно притворив за собой дверь. Ему самому спать совершенно не хочется. Спустившись на кухню, Чуя открывает окно и под завывания ветра и шумный шелест крон деревьев пару минут оценивающе изучает содержимое шкафов и холодильника, соображая, что бы приготовить. В конце концов, сейчас его очередь. На кулинарный героизм он точно не способен, но что-то сытное и съедобное состряпать вполне может. Пока Дазай спит. Почему-то мысль о том, что Дазай сейчас спит в его спальне, на его кровати и вообще находится в его доме, да ещё и сам сюда пришёл, невероятно греет Чуе душу. Уж точно гораздо сильнее, чем мысли обо всех предыдущих отношениях, даже очень удачных и клёвых, вместе взятых. Ни с одной девчонкой Чуя не был так счастлив, как в компании лучшего друга, который никогда не узнает о его чувствах. Он так увлекается стряпнёй и своими невесёлыми раздумьями, что пропускает момент, когда гроза подходит совсем близко и начинается ливень. В открытое окно врывается влажная свежесть, отпущенный на волю ветер сметает со стола счета и вчерашнюю газету, ослепительно сверкает молния, а грохочет, кажется, над самым домом. Крупные капли барабанят по крыше, прибивают к земле траву. Кажется, это надолго. А у Дазая нет зонта. Да даже если бы и был, хрен бы Чуя выпустил его из дома в такую погоду. И всё это означает, что сегодня Дазай ночует у него. Если это не подарок судьбы, тогда что? Чуя с удвоенным рвением принимается за дело. Режет овощи и зелень для салата, лезет в интернет за рецептом соуса к пасте, гремит посудой, напевает себе под нос какую-то давно забытую мелодию, внезапно пришедшую на ум, чуть ли не пританцовывает от плиты к столу, мечтая о том, как уже совсем скоро накормит Дазая до отвала. Сегодня его настроение ничто не испортит. Спустя полтора часа дождь наконец заканчивается. У Чуи тоже всё готово. Он накрывает на стол, но решает дать Дазаю ещё несколько минут и, пользуясь долгожданной передышкой и отсутствием отца, присаживается на стул к окну, чтобы покурить. Распахивает его настежь и, слушая торопливую, быстро затухающую барабанную дробь дождевых капель по листве и крышам окрестных домов, с удовольствием закуривает. — Ого. Да у нас тут королевский ужин, да? Моргнув, Чуя оборачивается. Дазай стоит на пороге кухни, улыбаясь до ушей. Сразу же от души зевает, закрыв лицо ладонями, трясёт головой, как будто пытается отогнать кружащих вокруг надоедливых насекомых, вновь смотрит на Чую — всё так же чуть лукаво, склонив голову к плечу. Но как бы он ни пытался делать загадочный вид, он именно такой заспанный и взъерошенный, каким и полагается быть только что проснувшемуся человеку. — С добрым утром, — ухмыляется Чуя. Затягивается, выдыхает дым в окно, как бы между делом говорит: — Дождь только что кончился, но, чувствую, скоро опять пойдёт. Скорее всего, так и будет. Начало июня, как-никак. Сезон дождей. — Если ты так намекаешь на то, что мне пора выметаться, то считай, что я не понимаю намёков, — фыркает Дазай в ответ. — И точно не уйду, пока ты не накормишь меня всем, что ты там приготовил. Я адски проголодался во сне. — Вообще-то я собирался сказать, что хрен ты отсюда уйдёшь, пока не пожрёшь нормально, — ухмыляется Чуя, удивляясь собственной смелости. — Так что вали умываться, чистые полотенца на второй полке стеллажа в ванной. — Слушаю и повинуюсь, Накахара-сан, — на этот раз тон Дазая иначе как издевательским не назовёшь. Совсем уж карикатурно отсалютовав от виска, он исчезает в коридоре, а Чуя делает, наверное, самую длинную затяжку в своей жизни. Ароматный горьковатый дым прокатывается по дыхательным путям, Чуя медленно выдыхает, наблюдая за плывущими по низкому небу унылыми серыми тучами, и прикидывает, на сколько дней установится такая погода. Он, вообще-то, любит дождь, но как-то многовато дождя в его жизни в последнее время. Хочется, чтобы солнце выглянуло поскорей, согрело, расслабило, да и настроение не мешало бы поднять. Впрочем, его персональное солнце не заставляет себя ждать — вплывает в кухню, сверкая свежеумытым лицом и улыбкой, на которую Чуя повёлся сразу, ещё до того, как её обладатель хоть слово проронил. Взъерошивает пятерней влажные волосы, трёт шею в отвороте расстёгнутой рубашки — очень зря, серьёзно, Чуя, блядь, не железный, и поспешно отводит взгляд, чтобы не соблазняться видом голого подтянутого торса Дазая, — прошмыгнув к плите, приподнимает крышку сотейника, в котором Чуя замутил лучшую на собственной памяти карбонару, одобрительно мычит, принюхиваясь к будущему ужину, и морщится, учуяв запах сигарет. — Ты бы о девушках подумал, — ни с того ни с сего говорит он, и Чуя, едва не выронив сигарету от такого заявления, удивлённо вскидывает бровь. — В смысле?! О каких девушках? — О тех, которым с тобой целоваться, — с довольным видом хмыкает Дазай, бесцеремонно подцепив вилкой спагетти прямо из сотейника. — А от тебя сигаретами за километр несёт. Чуя только фыркает в ответ, закатывая глаза — сказать-то, в общем, нечего. Дазай, ещё более довольный, отправляет в рот спагетти и блаженно жмурится, жуя. — То ли я действительно проголодался, то ли ты офигенный повар, одно из двух, — заключает он с набитым ртом. — Или всё сразу. — Не таскай еду, — наставительно грозит Чуя, щелчком отправляя окурок в сад. Ужасно неэкологично, просто кошмар, но пепельницы у него нет, так что потом нужно будет обязательно подобрать. — А то что? — Дазай нагло накручивает на вилку новую порцию спагетти и ловко уворачивается от Чуи, который наступает на него с первым, что попалось под руку — большой двузубой вилкой для мяса и расползающейся по лицу неудержимой улыбкой. Дазай откровенно ржёт и спасается от него на стуле, на который забирается с ногами и с набитым ртом орёт, что он в домике. — Нихрена подобного, это всё — мой дом! — Чуя победоносно хохочет, ну совсем как демон преисподней, однако Дазая это совершенно не пугает — в ответ он показывает язык и заявляет, что это так не работает. Чуя мстительно тычет в него вилкой, и Дазай, испустив тяжёлый вздох, заявляет: — Убит, — после чего садится на стул уже нормально и, подперев щёку кулаком, обезоруживающе улыбается. Господи, как же Чуя любит эту улыбку. —Будем считать, что я промахнулся, — ворчит он, отворачиваясь. Он слишком боится, что выдаст себя, если будет пялиться на Дазая долго. Он накладывает пасту в большие плоские тарелки, ставит их на стол, вновь распахивает окно, машинально подмечая, что дождь опять начался. Теперь так будет постоянно, до июля, а может быть, и дольше: солнце будет выглядывать в лучшем случае на пару часов в день, а может быть, и вообще не будет, а большую часть времени — дождь, проливной и едва заметный, но неизменно тёплый летний дождь. Вообще-то, Чуя любит дождь. Он здорово избавляет от необходимости что-то говорить — достаточно просто слушать мерный перестук капель по крышам и листве, представлять всё что угодно и просто радоваться тому, что ты сейчас не снаружи, а в тёплом доме. Рядом с единственным в мире человеком, с которым действительно хочешь находиться. Они ужинают в уютной тишине, разбавленной лишь стуком столовых приборов и всё теми же звуками дождя за окном, то и дело поглядывая друг на друга — не сговариваясь, конечно, просто так получается, что всякий раз, поднимая взгляд на Дазая, Чуя замечает, что тот тоже смотрит на него. Это одновременно обескураживает и заводит, потому что взгляд Дазая абсолютно нечитаем, а Чуе как никогда хочется узнать, о чём он там сейчас думает, что же скрывается за блеском его глаз и знакомой загадочной ухмылкой. Хотя, в общем-то, плевать. До тех пор, пока они сидят вот так, только вдвоём, да ещё и с очевидным ощущением, что никто третий им больше не нужен, никакие причины и следствия не имеют значения. К тому же, возможно, ему и вовсе не понравилось бы, о чём думает Дазай. Так что лучше уж так, молча. В какой-то момент Чуе даже кажется, что это происходит не с ними, ведь вся эта дружеская возня и молчание настолько потрясающи в своей обыденности, настолько гармоничны здесь и сейчас, что кажутся единственно возможным вариантом развития событий. — Спасибо, — наконец говорит Дазай, откладывая в сторону вилку и сдувая со лба прядь волос. — Очень вкусно. Если бы ты был девчонкой, я бы не задумываясь предложил бы тебе выйти за меня. Чуя давится салатом. Твою мать, ну вот это он точно специально! Чуя уверен в это на сто грёбаных процентов, только вот нахрена? — Хорошо, что я не девчонка, — выдавливает он, кашляя и обмахивая ладонью раскрасневшееся лицо. — Это точно, — неожиданно серьёзно замечает Дазай. Прокашлявшись, Чуя косится на него с подозрением. — Хорошо всё-таки, что ты не девчонка, — продолжает Дазай свою мысль. — В противном случае у меня не было такого офигенного лучшего друга. Ну... ладно. Чуя не знает, что на это сказать. На его памяти Дазай впервые назвал его своим другом словами, ну, то есть, то, что они друзья, понятно, конечно, но прежде это как-то больше подразумевалось, а не проговаривалось. А теперь вот... проговорилось. Чуя не знает, что чувствует по этому поводу. Вернее, знает, по большей части, просто это всё слишком неоднозначно, чтобы охарактеризовать парой слов. На самом деле, он много чего чувствует. Какую-то совершенно непередаваемую гамму противоречивых по своей природе эмоций, главные из которых — гордость и грусть. Гордость — из-за того, что он лучший друг Дазая, теперь уже «официально», если можно так выразиться. Грусть — из-за того, что он, мать вашу, всё-таки не девчонка. В таком случае у него был бы шанс однажды стать для Дазая не только другом. Но эта грусть не беспросветная, а напротив, какая-то светлая, что ли, как когда ты точно знаешь, что твой любимый будет абсолютно счастлив, пусть даже и не с тобой. Просто твои желания для тебя самого — не главное, они отступили на второй план по сравнению со счастьем того, кто тебе дорог. Чуя при всём желании не может назвать себя жертвенным человеком, но Дазай, чувства к нему творят с ним что-то невообразимое. Чуя не может сказать, что такие перемены в собственной натуре ему не нравятся, просто... Просто он был бы гораздо более доволен, если бы то самое пресловутое счастье Дазай однажды разделил бы с ним. Если разобраться, сейчас ему больше ничего по-настоящему и не надо. ― То есть, в дружбу между парнем и девушкой ты не веришь? ― спрашивает Чуя сам не зная, зачем, убирая со стола грязную посуду. Дазай помогает ему, и каждый раз, когда они сталкиваются у раковины, Чуя с трудом гонит от себя мысли о том, чтобы зажать его в углу, рядом с холодильником, и не отпускать до тех пор, пока Дазай не начнёт отвечать на его поцелуи. Чуя, конечно, никогда не станет делать ничего против воли Дазая, но мечтать о том, что тот ответит ему сразу же, и обнимет за плечи, неловко, но с желанием, это ему не мешает. ― Неа, ― отвечает Дазай с улыбкой и, включив воду, мягко оттесняет Чую от раковины. ― Я помою, ты ведь готовил. И подмигивает ему, ввергая в состояние «о, господи, почему ты такой красивый, мне точно пиздец». Чуя отступает на пару шагов, по-прежнему пялясь то на Дазая, то на его руки в мыльной пене, пока он гремит тарелками, смывая с них остатки еды. Он мог бы смотреть на эту картину вечно, и, уж точно, готов приготовить пару сотен тысяч ужинов, если после каждого Дазай будет оставаться с ним. За окнами вновь внушительно громыхает. Поднявшийся ветер перебирает ламели, те шуршат, вздуваясь и норовя уронить с подоконника цветочный горшок. Чуя закрывает окно, поправляет жалюзи, и кухня сразу же погружается в полумрак. Он тянется, чтобы включить свет, но голос Дазая останавливает его. ― Не надо. Чуя адресует ему удивлённый взгляд. Дазай составляет чистую посуду на сушилку, выключает воду и, вытирая руки полотенцем, поворачивается к нему. ― Так загадочнее, ― делится он с заговорщической улыбкой, и Чуе нечего ему возразить. Они поднимаются обратно в его спальню, где Дазай сразу же заваливается на кровать и начинает копаться в телефоне. ― Будем смотреть дальше? ― спрашивает Чуя, осторожно ― тело всё ещё болит ― присаживаясь в крутящееся кресло около стола и рассматривая лицо Дазая, освещённое идущим от экрана светом. Здесь ещё темнее, чем на кухне, на улице шумит дождь и изредка громыхает, и можно было бы назвать обстановку почти интимной, если бы Чуя не запрещал себе подобные мысли в присутствии Дазая. Хотя толку от этих запретов чуть ― всё равно не получается. ― А у тебя есть предложения получше, чем мы можем заняться в ненастный летний вечер? ― внезапно спрашивает Дазай, откладывая в сторону телефон, и он при этом смотрит Чуе прямо в глаза, и его голос, кажется, неуловимо меняется, становится более мягким и вкрадчивым, таким, будто... Чуя медленно приподнимает брови, демонстрируя недоумение. ― Что ты имеешь в виду? ― спрашивает он и сразу же откашливается, потому что его собственный голос вдруг становится хриплым, как при сильном волнении или страхе. Чуя не боится ― но определённо, он волнуется. Потому что ровным счётом нихрена не понимает. Потому что таким голосом Дазай с ним обычно не разговаривает. Таким голосом Дазай обычно разговаривает с девушками ― и лишь с теми девушками, от которых ему нужно нечто большее, нежели списать домашку или поболтать. Чуя знает, Чуя наблюдал за Дазаем грёбаных два месяца, Чуя изучил все его взгляды и тона голоса, как свои пять пальцев. Чуя видел, как Дазай флиртует, грёбаный миллион раз, и грёбаный миллион раз был готов к убийству с особой жестокостью. Но сейчас он совершенно теряется. Потому что Дазай ведёт себя так, как будто флиртует с ним. А Чуя не понимает, какого хрена происходит вообще?! Несколько секунд они смотрят друг на друга, и по виду Дазая Чуя почти возьмётся утверждать, что тот хочет сказать что-то неожиданное. Но Дазай вместо этого машет рукой, смеётся и говорит ― уже своим, нормальным, не флиртующим голосом: ― Да не знаю, я бы лучше поиграл во что-нибудь. У тебя же куча всего была, вроде? Чуе требуется почти минута на перезагрузку всех систем. Нет, эту минуту он, конечно, не сидит, как пришибленный, и не стоит столбом ― он поворачивается к компу, запускает игру, подключает джойстики, присаживается около кровати, опираясь на неё спиной ― потому что провода дальше не дотягиваются, и немного подвигается, когда Дазай сползает к нему с кровати. Но всё это время он не может избавиться от странного, немыслимого, невероятного ощущения того, что Дазай сделал всё это не шутки ради. Что Дазай, возможно, действительно пытался с ним флиртовать, а он, дубина, этого не понял и повёл себя как полный идиот. Или же, возможно, скорее всего, почти наверняка, это лишь игры его разбушевавшегося воображения. Чуя убивает очередного титана, даёт Дазаю пробежать вперёд, чтобы завалить следующего, они кричат, подбадривая друг друга, и спорят, и смеются, но Чуя словно наблюдает за всем этим со стороны и видит двух лучших друзей, которые действительно отлично понимают друг друга. Дазай просто пошутил. Это точно, шутить так он тоже любит. Конечно, прежде он никогда таким образом не подтрунивал над Чуей, обычно жертвами его розыгрышей становились девчонки из числа тех, кому роман с Дазаем Осаму не светит точно, но, видимо, сейчас ему просто захотелось. А Дазай Осаму ― в этом Чуя тоже успел убедиться ― делает то, что хочет. Всегда. ― Отец приедет за мной через полчаса, ― внезапно сообщает Дазай в самый разгар боя Чуи со звероподобным титаном и, блядь, он точно делает это нарочно! Чуя, огорошенный такой новостью, пропускает момент для атаки и вот уже его с аппетитом сжирают, а он в сердцах отшвыривает от себя джойстик и орёт на Дазая: ― Твою мать! Ты же это специально, блядь! ― Да ну, нет, конечно! ― ржёт Дазай, но по его хитрому взгляду Чуя понимает, что да. Да! Конечно, он это специально, потому что он грёбаный садист, и ему нравится издеваться над людьми! Чуя тянется к нему, вырывает из его пальцев джойстик и бьёт им Дазая, пока тот, всё так же хохоча, пытается прикрыться руками, а потом заваливается набок, и Чуя, тоже хохоча и не вполне понимая, что делает ― потому что если бы понимал, то немедленно сбежал бы от Дазая на безопасное расстояние, ― наваливается на него и прижимает к полу всем своим весом. ―Ты невыносимый, невыносимый, просто невыносимый козлина!― ржёт Чуя, упираясь лбом в его плечо. Внезапно ему в голову приходит совершенно идиотская идея ― из тех, которые просто невозможно не воплотить в реальность, ― и он начинает щекотать Дазая в отместку за своё поражение. Дазай извивается под ним, смеясь уже со всхлипами, умоляя отпустить его и пытаясь освободиться, но Чуя тут, на минуточку, чемпион в восточных единоборствах и точно знает, как именно проводить захват. Он прижимает руки Дазая к полу над его головой и... В этот момент наконец понимает, что именно творит. Он резко останавливается, убирает руку от рёбер Дазая и, вновь словно со стороны, анализирует ситуацию. Ситуация, честно признаться, просто пиздец. Он прижимает Дазая к полу своим телом, удерживая его руки над головой, и, опираясь о второй локоть, нависает над ним, и их лица так близко, что Чуя может разглядеть совсем мелкие родинки около уха Дазая, обычно незаметные из-за волос. Всё усугубляется тем, что Чуя, ну, как бы, вклинился ему между ног и бедром трётся о его бедро. Если бы кто-нибудь ― например, Чуя ― вздумал посчитать, сколько процентов их тел соприкасаются друг с другом, то цифра была бы просто катастрофической. Для Чуи и того, что сейчас происходит у него в штанах. Господи, он просто подросток, для того, чтобы возбудиться, ему достаточно поговорить о сексе, не то что тереться бёдрами с парнем его мечты. Но реакция Дазая кажется ему... странной. Он лежит, не двигаясь и больше не пытаясь освободиться ― просто лежит под Чуей, закусив нижнюю губу, и смотрит ему в глаза. Испытующе, с ожиданием смотрит, словно хочет этим взглядом сказать: вот он я, ну и что ты будешь делать со мной дальше? О, у Чуи в голове проносится как минимум с десяток вариантов, что бы он мог сделать с Дазаем, не сходя с этого места. Но ни один из этих вариантов не подпадает под определение дружбы двух парней, один из которых стопроцентный гетеро, а второй пока не определился, но подозревает, что за вторую команду процентов пятьдесят точно может отдать. Наверное, проходит всего несколько секунд, но Чуе кажется, что минует пара десятилетий, и все эти десятилетия они лежат на полу в его комнате под звуки грозы за окном и смотрят друг на друга так, словно ведут невидимую борьбу ― кто первый не выдержит. Чуя переводит взгляд на закушенную нижнюю губу Дазая и понимает, что, скорее всего, не выдержит именно он. Дазай притягивает, да, именно притягивает его будто магнитом, и, несмотря на всю нелепость и абсурдность ситуации, Чуя понимает, что готов лежать так всю жизнь. Потому что сейчас он настолько близок к Дазаю, как не был никогда. Он буквально ощущает, как бьётся его сердце под тонкой школьной рубашкой и... И кое-что другое ощущает тоже. Пиздец. Просто пиздец. Кажется, у него встал. А поскольку они лежат буквально вплотную, Дазай наверняка тоже это чувствует. Это, блядь, просто позор. У него стоит на его друга и одноклассника, на парня, в конце концов. Если Дазай кому-нибудь об этом расскажет, ему пизда. И на этот раз ушибами и синяками он не отделается. ― Дазай... ― разлепив в момент пересохшие губы, хрипит он, не зная, что сказать. ― Чуя. ― Боже, голос Дазая всё ещё звучит для него, как музыка. Он смотрит на Чую чуть насмешливо и почему-то укоризненно, как будто не может поверить, что он так по-глупому прокололся. ― Просто слезь с меня. «И никто не пострадает» добавляет Чуя про себя. В тот же момент он отпускает руки Дазая и скатывается с него на пол с такой прытью, словно не он только что возлежал на своём лучшем друге, как будто собирался реализовать свои самые пошлые намерения прямо здесь и сейчас. Дазай, кряхтя, садится рядом с ним, не предпринимая попыток отодвинуться. Чуя лежит на полу, закинув руку за голову, и рассеянно пялится в потолок. В голове ни одной путной мысли, кроме той, в кого он такой придурок. ― Дазай... ― вновь пробует он, но Дазай прерывает его, сжав запястье второй руки. ― Чуя, успокойся, ― говорит он так размеренно, словно речь идёт о каком-то пустяке. ― Я никому ничего не скажу. Он вновь смотрит Чуе в глаза ― так хитро и двусмысленно, что Чуя с ужасом понимает. Он всё-таки спалился. Он краснеет, наверное, до кончиков волос, потому что это настолько недостойно, что словами не передать. Твою мать, он почти наверняка спалился, и теперь Дазай будет его презирать. Или, ещё хуже, делать вид, что ничего не случилось, но всё время смотреть вот так, словно говоря «я знаю твою грязную тайну, Чуя, но не волнуйся, она уйдёт со мной в могилу». Интересно, противно ему или всё-таки лестно? Чуя с замиранием сердца рассматривает его лицо, пытаясь отследить оттенки эмоций, но оно вновь приобретает обычное насмешливо-скучающее выражение. ― Спасибо, ― деревянным голосом произносит Чуя и усаживается на пол рядом с ним. ― Я сам не понимаю, как это получилось. Всё ты понимаешь, Накахара, пищит назойливый внутренний голос, и от этого Чуя, кажется, краснеет ещё сильнее. ― Да ладно тебе, ― фыркает Дазай, отмахиваясь. ― Мы подростки, такое бывает, даже на физкультуре. И у меня бывало, так что не парься. Но тебе определённо нужна девчонка, если хочешь, могу поговорить с Юми, у нее куча свободных подруг. Он вновь косится на Чую, словно проверяя реакцию, и Чуе хочется заорать о том, неужели он это вообще серьёзно? Девчонку? В то время, когда на земле существуешь ты? Ты нормальный, Дазай?! Всё это Чуе очень хочется проорать, но он был бы полным кретином, если бы сделал такую глупость. Потому что так ещё остаётся шанс, что всё как-нибудь обойдётся, забудется, и они с Дазаем смогут дружить дальше. Как раньше. Хотя, конечно, он знает, что /как раньше/ уже не будет. Теперь Дазай знает, что у его лучшего друга на него стоит, и явно не забудет просто так. Чуя невыразимо благодарен человеку, изобретшему сотовую связь, когда телефон Дазая начинает звонить. Поднявшись на ноги, Дазай берёт с кровати разрывающуюся трубку и отвечает на звонок. ― Да пап. Да, хорошо, уже выхожу. Ага, конечно, помню. Тебе от папы привет, ― сообщает он Чуе, засовывая телефон в карман. Чуя кивает и тоже встаёт. ― И ему передавай, ― отвечает он, не глядя на Дазая. Неловкость, висящую между ними, можно вёдрами вычерпывать. Спускаясь вслед за Дазаем по лестнице, Чуя пялится на темноволосый затылок и хочет только одного. Умереть. ― Я заеду завтра, если не будет никаких срочных дел, ― говорит Дазай уже на пороге, развернувшись к нему и закинув рюкзак на плечо. ― Ага, ― мямлит Чуя, всё так же избегая встречаться с ним взглядами. ― Пока, Чуя, ― говорит Дазай, открывая дверь. ― До скорого, ― натянуто улыбается Чуя в ответ. Ещё несколько секунд смотрит, как Дазай идёт к машине отца, а потом захлопывает дверь и даёт волю эмоциям. ― Господи, какой же идиот, придурок, сука~а~а! ― стонет он и, закрыв глаза, сползает спиной по стене на пол. Сидит так какое-то время, переваривая всё, что произошло и пытаясь унять жуткий, невообразимый стыд, поглощающий все его мысли, как долбаное болото. Откуда-то он знает, что завтра Дазай не приедет. Он найдёт миллион суперубедительных причин не встречаться с Чуей больше необходимого. А всё потому, что Чуя облажался. Твою мать, в присутствии Дазая мозги у него отключаются просто напрочь. Он сам всё испортил. Он сам виноват.