Дерзость тут неуместна

      К полудню ко мне в палату заявился доктор. Вид у него был бледным, а под глазами красовались круги фиолетового оттенка. Пока он проводил осмотр моей ноги, его постоянно дергали медсестры, вваливаясь в комнату с просьбой подойти к другим больным. Чувствуя неловкость передо мной, он пояснил, что больница переполнена солдатами, пострадавшими при операции по закрытию бреши внутренних ворот стены Роза с помощью титана-человека. Я не поверила ему, решив, что доктор бредит из-за долгой смены.       Я чувствую себя намного лучше, поэтому, учитывая число раненных солдат, прошу доктора выписать меня досрочно, чтобы не занимать попросту больничное место. Волочась по коридору больницы с костылем подмышкой, я озиралась внутрь приоткрытых дверей. Изначально я предполагала, что все раненные, это полк авангарда, чудом выживший у бреши ворот.       Выйдя из здания, в нос резко отдало запахом тухлости. Слепящий луч солнца заставляет глаза слезиться. Даю себе время привыкнуть к яркому солнцу и начинаю двигаться неспеша вперед. Привычные зазывания торговцев вперемешку с детским смехом не звучат эхом по округе, вместо них — жуткое затишье. Над домами дотлевал дым, разнося по улицам пепел. Тошнотворный запах становился сильней, и, вскоре, я увидела его источник. По дороге от больницы мне встретилась повозка, доверху заполненная трупами.       В полку авангарда было не так много людей или же титанам удалось пройти дальше? Неужели я так долго была без сознания, что и вправду пропустила операцию по закрытию дыры в стене Роза? Доктор не соврал, сказав о титане-человеке?       Впереди отряды гарнизона расхаживали по улицам и укладывали тела в повозки. Как же много мертвецов. Я долго шла с закрытыми глазами, слыша, как движется вокруг меня толпа: тяжелый и неровный топот ног, людских и лошадиных, скрежет железных колес, раздавливающих мелкий камень, чье-то тяжелое, надорванное дыхание. Я не в состоянии смотреть на эту картину: совсем еще юные лики навсегда застыли с гримасами ужаса. Растоптанные, переломанные и поеденные титанами — изуродованные тела отправлялись в последний путь.       Как долго придется еще биться с титанами, чтобы люди наконец смогли зажить спокойно? Когда закончится век страха и смерти? Меня упрекали в постоянной борьбе за первенство, но какой в этом смысл. Единственное превосходство у тех, кому повезло умереть от старости.       Двигаясь дальше, замечаю сидячую на обочине дороги похоронную команду. Их лица скрывают за белыми масками, но и без того можно представить каково им находить тела своих друзей. Поникшие взгляды всматриваются вдаль, явно припоминая ушедшие беспечные деньки. Среди собравшихся я замечаю фигуру Жана, сидящего на траве поодаль от других, перебирая в руках кусок ткани. Меня накрывает запоздавшее явно на пару дней волнение. Тогда в хранилище я позволила себе отключиться, потому что почувствовала, что я в безопасности. Плачущая Саша, что обнимала меня за плечо, аккуратные прикосновения Конни к больной ноге и дрожащие пальцы Жана, ласково поглаживающие ладони. Меня не было с ними эти несколько дней, и я не могу представить, что они пережили, и пережили ли вообще. Поблизости я не заметила наших двух непосед, что неприятно настораживало.       Неспешно приблизившись, я, опираясь на костыль, присаживаюсь напротив Жана. Кирштайн поднимается взгляд, и мне сразу становится не по себе. Эти кажущиеся мне ранее светлыми и медовыми глаза, с отражающимися в них осенними листьями или последним заревом, превратились в черные, с бездонными зрачками, обведенными узеньким оранжевым кружком, как у птиц, в которых читалась сплошная смерть. Ужасная и нестерпимая, похожая на падение тысячи комет с неба. — Ты что тут делаешь? — несколько грубо выдал он, но, смягчившись, переспросил, — Как себя чувствуешь? Судя по тому, как далеко ты ушла от госпиталя, то, видимо, очень даже неплохо. — Хочу скорей вернуться в строй, — вяло улыбнувшись, я обеспокоенно его оглядываю, — Ты не ранен? — Отделался парой царапин.       Он опустил голову, сжимая ткань в кулаке. — Жан, ты как? — в вполголоса произношу я. — Я же сказал, мелкие ссадины… — Я не об этом, — немного склонясь вниз, заглядывая ему в лицо. — Что это у тебя в руках?       Он украдкой посмотрел на меня и снова вернулся к куску ткани, спрятанной в сильной хватке руки. Искусанные губы подрагивали, но ни одно слово не могло слететь с них. Ненадолго вынурнув из пучины кошмара последних событий, Кирштайн, кажется, снова увязал. — Это… нашивка Марко, — хрипло прозвучал ответ, и ткань с новой силой была стиснута кистью руки, на которой от напряжения вздулись вены.       Жан тяжело вздохнул, и взгляд его упал куда-то вправо. Слезы тягостно застыли в глазах, а губа в очередной раз прикушена до крови. Приподнявшись на колено здоровой ноги, я медленно протянула к нему руки. Мои ладони легли ему на затылок и стали осторожно ерошить короткие волосы. Жан привык всегда закрываться в себе, отталкивая всех, но сейчас был не в состоянии вынести это в одиночку. Он подался навстречу, кладя руку мне на спину, прижимая ближе. Как ребенок он стал зарываться в мое плечо, не желая показывать слез.       Я вспомнила, как обнимала его перед уходом в арьергард. За его спиной были друзья, которых я боялась не увидеть в конце операции, и вот это случилось. Еще живой тогда, Марко улыбался мне своей самой очаровательной, но такой стеснительной улыбкой, сейчас погиб. Глубоко впечатлившийся увиденными недавно обезображенными телами, мозг подсунул мерзкое видение, где веснушчатые щеки Марко затерялись из-за залившей его лицо крови. Наш Марко, что делился с Сашей своей порцией за ужином, рассуждал споры Эрена и Жана, прикрывал меня перед Шадисом и вообще всегда помогал и поддерживал любого. Как бы смерть не настигла его, уверена, что в последние минуты жизни он достойно сражался до последнего с врагом.       Но нам не дали время осознать и свыкнуться, что его и остальных ребят с нами больше нет. — Вы должны знать, что мы не можем долго горевать. За минувшие годы человечеству впервые удалось по настоящему победить и стать ближе к миру свободному от титанов. Гибель наших товарищей стала дорогой ценой такого шага, поэтому нельзя позволить обесценить их жертву. Мы должны бороться и, невзирая ни на что, продолжать смотреть вперед, пускай глаза и застилает кровь. Посвятим же свои сердца!       Речь Эрвина Смита хоть и была внушительной и вдохновляющей, но утешить смогла не многих. Провести выборы войск в тот же день, что и сожгли трупы солдат — идея не из лучших. Отчасти, я понимаю руководство: пережив на своей шкуре ужас войны с титанами, каждый должен задумать стоит ли вообще выбирать хоть какое-то подразделение. Стоит понимать, что времени на страх нет, и любая секунда может обернуться твоей смертью, твоих друзей или всего населения. Неизгладимый опыт должен уберечь нас и остальных от роковых ошибок.       Кадеты бродили по площади почти как призраки, шарахаясь от случайных обращений и резких движений. Среди них я чувствовала себя белой вороной. Я не проронила ни слезы, и воспринимала кончину знакомых спокойно, укрепляя приписываемый мне статус бессердечной сволочи. Потеряв смысл жизни, уже ничего особо и не чувствуешь.       Во время изложения командующим Смитом плана по освобождению территории за пределами стены Мария от титанов, мы стояли в дальних рядах. Когда мы спрашивали друг друга, куда планируем идти после выпуска кадетов, никто не отвечал однозначно. Конни делился с нами представлениями, как будет гордиться его мама, когда он вступит в полицию. Армин все грезил побывать за стенами, в местах о которых читал в книгах и подумывал о разведывательном корпусе, но постоянно сомневался в своих силах. Саша говорила мне, что хотела бы помогать простым жителям, предотвращая преступления среди людей, но, в то же время, ей хотелось как-то помочь остановить нападения титанов. С твердой уверенностью Жан заявлял о месте в военной полиции, обеспечивая себе и семье идеальную жизнь. Но сейчас, никто из них не мог повторить своих слов и решиться исполнить то, зачем пришел в войска. — Ребята, — стараясь не шуметь, я шепотом обратилась к стоящим впереди меня друзьям, — вы ведь вошли в десятку лучших кадетов, так может вам стоит воспользоваться возможностью вступить в военную полицию?       Мне было неловко говорить такое, но видеть растерянность, которая может обернуться в будущем гибелью одного из них, мне не хотелось. Пользуясь шатким состояниям, я хотела подтолкнуть их к самому безопасному и беспроигрышному для всех варианту. Послушав неплохой разворот действий разведки в будущем, кто-то мог прибегнуть, к легиону, думая о неплохих шансах с титаном Эрена, но внезапное чувство паники перед лицом титана могло погубить их. — Сама-то ты почему-то туда не собираешься, — отозвался через плечо Конни. — Речь не обо мне. Вы изначально надеялись поступить на службу в полицию. Встретившись в бою с титанами и поняв, каково заробев, чуть не угодить им в брюхо: к чему сомнения, когда есть безопасный путь? — Заробев? Намекаешь, что мы трусы? — послышался голос Жана. — Будем честны, если бы у вас не закончился газ в баллонах, вы бы не решились прорваться в хранилище, — произносить подобное я бы не стала в другой момент, но при подобном раскладе, я надеюсь сыграть на их благоразумном расчете собственных возможностей. — Пытаешься пробудить в нас инстинкт самосохранения? Сама-то, не обдумав как следует ситуацию, бросилась прямиком в пекло и сейчас толкуешь что-то о безопасном пути. — В таком случае, извлеките урок и не поступайте так самонадеянно. — Это ты решила, что гарнизон и разведка самоубийство, но не все ищут возможности сдохнуть, проявляя героизм, поэтому прекрати эту агитацию полиции, как гаранта нашей защиты, — воскликнул Кирштайн с большим раздражением и отвернулся.       Такая фраза стала неожиданным ударом. Он сказал такое от обиды или же действительно считал меня полоумной смертницей? Хотя какая разница, это ведь правда. Он держал обещание, но не думала, что он выскажется именно так. Больше я ничего не говорила, досадливо обдумывая сказанное. — Кто желает вступить в ряды разведывательного корпуса, останьтесь. Остальные могут идти.       Простояв несколько секунд, люди стали двигаться к выходу. От пятиста человек на площади осталось всего восемнадцать. Озираться по сторонам, чтобы понять, кто решил, будто назло мне, поступить иначе, не пришлось. Все обалдуи моего отряда, стояли ровно по стойке, отдавая честь. В ту минуту мне пришлось признать, что Энни Леонхардт оказалась самой здравомыслящей из всех нас.       За нашими спинами догорают останки собратьев, а мы восторженно прикладываем руку к сердцу и обещаем вновь ринуться в бой. Какова абсурдность.

***

      Утро солдата разведкорпуса началось вовсе не с раннего подъема и обсуждения стратегии боя с великанами. Все та же овсяная каша с двумя ломтиками масла и одной несвежей булочкой. Мы сидели за столом в гробовой тишине, перебирая в руке столовые приборы, не решаясь притронуться к завтраку. После вчерашнего никто не пытался начать первым разговор. Конни, подпирая руками голову, отвернулся в сторону окна, а Жан, что всегда садился напротив меня, сегодня отсел к Райнеру, и в мою сторону не смотрел. Эта немая сцена заставляла меня чувствовать себя чужой. Даже Саша, живущая в одной комнате со мной, ушла раньше, явно не желая сталкиваться со мной. Ночь, проведенная без сна, привела меня к простому выводу — извиниться, но пока я рассусоливала и думала как начать, в столовой раздался выкрик: — Солдат Элфорд! — возле нашего стола возник Дита Несс. Перестав крошить хлеб в тарелку, я подняла голову, — Тебя требуют в центр полиции через полчаса. — Но как же подготовительные курсы… — Приказ не обсуждается, — оборвал меня Дита. — Отправляйся, как закончишь завтрак.       Большой потребности в еде с утра я не чувствовала, поэтому решила скорей пойти в центр, чтобы успеть вернуться к ознакомительной лекции по плану командующего Смита. Поднявшись с места, я уже хотела уйти, но отдернув пальцы от мочки уха, решила все же заговорить с друзьями: — Знаю, что вчера я задела вас. Мне жаль. Я отговаривала вас от вступления в другие подразделения войск, совсем не потому, что вы несмелые, а как раз наоборот. Вы отличные солдаты, а такие всегда гибнут первыми. Мне не хочется терять близких людей…снова. Простите меня. Если кто из нас и малодушный, так это я, — закончив, я поплелась прочь из столовой, не дожидаясь ответа.       Подсознательно я понимала, что все должно образоваться и мы вновь будем общаться, но эта неуютная атмосфера, возникшая на выборах после моих ничтожных отговорок, откинула меня в прошлое, где я осталась совсем одна, без единого знакомого. Плутая по улицам, я ловила на себе взгляды, полные безразличия.       Отмахнуться от печальных воспоминаний никак не получалось и на протяжении всей дороги они добавляли мне тревожности. Так, поднимаясь по лестнице к кабинету, в который меня направили на входе в здание, я почувствовала еще больший дискомфорт. Пару раз меня притаскивали сюда офицеры, когда в очередной раз я лезла куда не положено и делала то, что воспрещалось. Отец сказал мне после двух приводов, что если меня поймают еще раз, то его могут уволить с работы из-за поведения его никудышной старшей дочери. Впредь я стала осмотрительней и быстрей.       У кабинета стояли старшие солдаты полиции, сообщившие о моем прибытии. За пару минут ожидания, я успела подметить, что на этаже есть пара солдат разведки, которых я видела несколько раз в качестве сопровождающих командующего разведывательным корпусом. Получив разрешения войти, я толкнула дверь и шагнула в комнату.