Дерзость тут неуместна

      Вокруг стоны и глухие покашливания. Госпиталь забит под завязку ранеными военными. Среди них, в самом дальнем углу, на холодных матрасах, сидят воины. Райнер всё ещё беспокойно ворочается, не приходя в сознание, Пик снует из стороны в сторону, Порко сидит у изголовья кровати, наблюдая, как туда-сюда носятся медсестры, а Энни тупо пялится в потрескавшийся потолок. — Пик, хватит, раздражаешь, — хрипло произносит Галлиард, хватаясь за голову.       Ему тоже всё ещё не верится в случившееся. Всё ещё жива картинка, как в момент, когда он прыгнул на дирижабль, перед ним показалась Вайолет, и он не смог вцепиться когтями в борт. Сам не понимает, почему так поступил. Накануне она буквально объявила, что убила бы всех воинов без раздумий, а позже билась на их стороне. Было ли это спланировано, или же Элфорд и впраду хотела их спасти — вопрос, на который он не знает и даже не может придумать ответа. — Я всё не могу успокоиться, — невзирая на замечание, Пик продолжает вышагивать.       Среди больничных коек показывается Кольт. Он не без ужаса косится на особо раненных: с разбитыми головами, ампутированными конечностями, перебинтованных подобно мумиям. В помещении стоит вонь от гноившихся ран, крови и сырости. — Здравствуйте, — еле сдерживая тошноту, он зажимает нос рукой. — Как ваше самочувствие? — Тебе лучше уйти, пока не вывернуло наизнанку, — не глядя отозвывается Порко. Его раздражает любое чужое присутствие, ему хочется побыть одному, чтобы хорошенько всё обдумать.       Парень испуганно глянул на Галлиарда, но не ответил. — Покко! — вместо него укоризненно прикрикнула Фингер. — Мальчик пришел нас проведать, а ты так с ним груб. — В твоей вежливости нет никакого смысла, — послышалось с кровати Леонхарт. Вот уж о ком все и вовсе позабыли. С тех пор, как её вытащили из-под завала, она и словом ни с кем не обмолвилась.       На это Фингер только цыкает, присаживаясь на постель Галлиарда. Ненадолго воцаряется напряжённая тишина. Они были во многих боях, несли потери и получали страшные раны, но сейчас иначе. Равнодушные, спокойные, вялые трупы, оставляющие на месте лежания своего темные маслянистые пятна всосавшейся крови. Сперва их считали, а потом сбились и перестали. Было их много — слишком много для той зловещей ночи, дышавшей холодом и стонавшей каждою частицею своего существа. Подорванное доверие и сильнейший урон по городу — отойти от такого не получится, хоть они и должны. Им прикажут направить весь гнев в месть, но вот гнева никакого нет. Опустошение и горькие слезы — вот что есть. — У нас выкрали Зика, а еще и Габи с Фалько, — скрипя зубами проговаривает Грайс. — Флот уничтожен, верхушка совета убита, еще и Координату упустили. Что же теперь делать? — Отвоёвывать, конечно же, — без промедления выдает Пик, без тени смеха.       И снова становится страшно, и непонятно, и чуждо всё — до ужаса, почти до потери сознания. Сколько еще придётся отвоёвывать что-то, и есть ли в этом какой-то смысл?       Энни старается абстрагироваться. Её всё ещё мучает известие о смерти Удо и Зофи. Она смирилась с предательством и даже с сотней погибших, но как Ви могла позволить погибнуть тем, кем дорожила больше всего? Она уже поняла, что у разведчиков был план и девушка была в курсе, но почему же не рассчитала риск? Почему не озаботилась безопасностью кандидатов?       Почему ты не прислушалась ко мне? Я дала тебе выбор.

***

      Утром я чувствую себя гораздо лучше. Ломота в теле прошла, хотя голова едва кружится. Жан говорит, что это потому, что я недостаточно хорошо поужинала. Сегодня у меня есть аппетит, и разделить его мне хочется с раненой подругой, к которой я попросилась, как только проснулась. Жан не упрямится, хотя и ворчит, что лучше бы мне ещё отлежаться. Мы находимся в лазарете, но до палаты Блаус нужно пройтись в правое крыло. Там лежат тяжело раненные, которых, на мое удивление, после масштабной битвы оказалось не так много.       Начала я идти уверенно, поспешно радуясь отличному самочувствию. Однако, не дойдя и до поворота, я чувствую, как в глазах мутнеет, а ноги начинают подкашиваться. Если бы не Жан, я бы плюхнулась на пол. Предложение понести меня я категорически отвергаю, всё же я не инвалид. А вот на поддержку в качестве рук соглашаюсь охотно. Хоть мы и плетёмся с черепашьей скоростью, Кирштайн не выказывает никакого раздражения, терпеливо ведя меня, а когда становится хуже, делает паузы, чтобы я восстановила силы.       Дверь нужной нам палаты гостеприимно открыта, и оттуда доносятся звенящие голоса. Не хочется представать перед друзьями такой разбитой, но чего уж там, на дирижабль я и вовсе полумертвой залезла. Но даже так, не хочу, чтобы и сейчас увидели, что до другой комнаты своими ногами дойти не могу. Махая рукой в сторону, даю Жану понять, чтобы он вошел первым и позволил мне сохранить хотя бы частичку гордости. — Разорались уже с утра пораньше, — в свойственной манере говорит Жан, входя внутрь. — Вы поглядите, кто явился, — слышится голос Конни. — Главная брюзга отряда. — Как себя чувствуешь, Саша? — игнорируя ответный выпад товарища, интресуется Кирштайн.       Я шумно вздыхаю и, зарываясь рукой в волосы, вхожу следом. Опираюсь плечом о входную стенку и наблюдаю за ребятами, внимание которых полностью сосредоточено на больной. Саша сидит у изголовья кровати, вид у нее вымученный, хотя и смотрит она на друзей весело. Для той Блаус, которую я знала, валяться без дела целыми часами было сродни наказанию. Сколько же ей придется провести на больничной койке, прежде чем появится возможность снова ходить? — Вполне себе, хотя частые посетители уже немного поднадоели, — вот ее взгляд пересекается с моим, и она замолкает, приоткрыв рот. — Получается, я зря пришла? — ухмыляюсь.       Саша долго смотрит на меня, ничего не говоря, как и Конни. На секунду даже успеваю усомниться в том, что та теплая встреча на борту мне не привиделась в бреду. Но когда Блаус отмирает и судорожно пытается подняться с кровати, пока парни укладывают ее обратно, подозрения развеиваются. — Вайолет, — с придыханием начинает она, — Как ты? Как твоя рана? Давно пришла в себя? Эй, а ну свали, — она выгоняет Спрингера со стула. — Садись! Или оставайся стоять, как тебе удобно. — Как быстро я стал ненужен, — со смехом проговаривает под нос Конни. Он не кажется обиженным, напротив, хлопает меня по плечу, уступая место подле больной. — Рад, что ты снова с нами.       Щенячьим взглядом Саша смотрит на меня как на слепящее солнце, щурясь и широко улыбаясь. Почти так же, как и пять лет назад: лучистая, но ставшая более сдержанной. Я так скучала по ее теплу, оглушительному крику и забавным историям. — Как твоя нога? — Ерунда, — беззаботно произносит она. — Серьезное повреждение связок коленного сустава вовсе не ерунда, — слышится сторонний голос, на который все оборачиваются. Молодой светловолосый парень со свертком в руках непринужденно проходит в палату. — Очень хочется взглянуть в лицо тем мелким паршивцам.       Я закусываю губу. Ситуация неоднозначная, но я не стану влезать в спор. Все расстроены из-за случившегося. Будь прицел чуть выше, Саша и вовсе уже была бы мертва. От подобной мысли только сильнее кусаю губу. — Да в порядке я! — шипит пострадавшая. — У тебя все еще болевой шок? Удивительное спокойствие для такого ранения. — Хватит! — разводит руками Саша. — У меня голова пухнет, а ну, живо на выход! Все.       Ребята хмыкают, но послушно выходят за дверь, оставляя нас с ней наедине. Честно говоря, продолжать разговор неловко после слов парня. Задета тема, которую я не готова обсуждать, но о чем-то другом начать разговор было бы странно. Стоит извиниться за всё, начиная со дня моего исчезновения, до… — Ты совсем не изменилась, — внезапно. — Хотя шрамов у тебя стало, наверное, больше.       Но Саше это судя по всему не нужно. Вот он, тот же чистый взгляд. Её можно читать как открытую книгу, она не скрывает своего недовольства или восторга, и с годами, как я вижу, прямолинейность осталась. — Не злишься? — осторожно спрашиваю, чтобы убедиться наверняка. — Чего? — возмущенно взывает она. — На что мне держать злость? Что за вопросы ты задаешь?! Я рада, что мы сумели выбраться из того Ада вместе с тобой, — ее звонкий голос наверное ставит на уши всю больницу. — Ты, ты, ты! — тяжело выдохнув, она прибавляет намного спокойнее. — Невозможная.       Я не удерживаюсь и прыскаю от смеха. У нее все также блестяще получается вывести меня на веселье. — Мне тебя не хватало, — я накрываю ее руку своей.       Сначала Саша недоумевает, но потом поджимает губы и кладет свободную руку поверх моей. — И мне, — в глазах стоят слезы, но разведчица лишь смеется и запальчиво продолжает. — Поэтому ты обязана меня спасти от этих надоедливых москитов, — я свожу брови, не понимая, к чему она клонит. — Наши ребята наведываются ко мне чаще, чем родители! Просто возмутительно. Ты обязана меня спасти. — Что сказал врач? Когда ты сможешь ходить? — Как минимум через месяц или два, но я не выдержу так долго и уползу, как червяк, — надувает губы Блаус. — Пожалуйста, Ви, укради меня ночью! Я хочу домой.       Внутри воцаряется умиротворение. Будто после очередного задания от старшины Саша по неуклюжести набила шишку и мы прохлаждаемся в медпункте, болтая ни о чем. Неужели время возможно отмотать назад?       Заняв меня разговором, Саша благополучно забывает даже о еде. Пожаловалась, что после того, как мы с Жаном пропали, в разведке воцарился хаос. В моментах ей было страшно, всё же два товарища были похищены титаном. Если бы не Конни, то, возможно, она бы перешла в гарнизон. Но когда им стали открываться новые факты о шифтерах, ей захотелось докопаться до сути и отыскать нас. Не забыла упомянуть о том, что с прибытием Жана к ним стали стекаться другие солдаты, да и не только. В их числе был Николо — бывший солдат морфлота, который теперь работает поваром в местном ресторане. Мне удается дознаться, что она питает симпатию к нему, хотя в открытую признаваться не спешит.       По итогу она очень просит меня стать ее личной охраной от чрезмерно заботливых товарищей и, конечно же, делить палату с ней. Я, уже предвкушая разговоры дни на пролет, иду собирать свои вещи, чтобы переселиться к подруге. Хотя мое здоровье не располагает к дальнейшему нахождению в госпитале, идти мне некуда, потому я счастлива снова стать соседкой Саши.       До самого вечера никто не нарушает наш покой, кроме медсестры, пришедшей с проверкой. Я внимательно выслушиваю ее советы по уходу за Сашей, хотя та протестует и даже угрожает выгнать, если я буду о ней печься как о ребенке.       После ужина, Блаус задремала, и я, не тревожа её, выхожу в коридор. Хожу я уже чуть проворнее, но шагаю медленно, так, чтобы не грохнуться от головокружения. Ужасно хочется выйти на свежий воздух.       Остывающий день, жители медленно снуют по улице. Вглядываясь в их лица, вижу, как бездумно они занимаются своими делами, больше не оборачиваясь при громких звуках где-то в дали на стену, не озираются на проходящих мимо разведчиков в форме. Страха больше нет. Мне непривычно это видеть. Что в концлагере в Ребелио, что сейчас в Стохесе я чувствую тревогу.       Перехожу порог госпиталя, выходя вглубь улочки, вслед за прохожими. У каждого свои разговоры о работе, новом костюме, выпивке. Шумные голоса, шелест одежды, стук телеги — я слышу всё, но не могу увидеть лиц, словно мимо проходят безликие куклы. Чувствую себя в этой толпе призраком прошлого. Мне чуждо спокойствие, я не могу расслабить плечи и не тревожиться, что вот-вот с неба начнут падать снаряды. Я всегда остаюсь в боеготовном состоянии, от которого, думаю, никогда уже не избавиться. Теперь мне становится ясно, что солдат — это не просто деятельность, это диагноз. Смогу ли я когда-нибудь жить вне войны? — Ви, — раздается за спиной.       В свете вечерних огней, лицо Жана выглядит мягче. Среди десятка лиц его, самое родное, я вижу отчетливо. На секунду меня ударяет паника, что он пропадет, и я останусь одна в безличной массе. Кажется, что больше никого не осталось, и я потерялась. Но Жан идет навстречу, его взгляд обеспокоенно скользит по мне. — Все хорошо? — говорит, выдавливая улыбку. — Я испугался, увидев, что ты уходишь. — Просто решила пройтись, — первой тянусь к его ладони и крепко переплетаю наши пальцы. — Отведи меня обратно.       Кирштайн видит, что я чего-то не договариваю, но, не допрашивая, уводит меня с оживленной улицы.       Я всегда выбираю сложный путь, одиночный, а он следует за мной, несмотря на все мои капризы и сулящие опасности пути. Но я хочу довериться ему. Хочу, чтобы новый поворот выбрал он, а я была той, кто идет чуть позади, не отпуская его теплой грубой руки. Уверена, у него бы получилось вывести нас из огромного темного леса.       Однако Координата из нас двоих я, и как же далеко я увела нас в черноту. Я не знаю тропы, я устала и изнемождена, но пока шагает Жан, буду шагать и я.