Женевьев знает.

Женевьев крадучись приближается к краю бассейна, где в шезлонге с книжкой в руках мирно лежит Эклз. Удивительное дело, но ни Джареда, ни Даниэль поблизости нет. Возможно, Дженсен устал от шума вокруг и решил, что в отпуске имеет право побыть в одиночестве. В голове мелькает мысль: «А может, уйти и оставить его в покое?». Но что-то заставляет Женевьев сделать шаг вперед и громко сказать: — Привет, Джен! Наслаждаешься одиночеством? Эклз на удивление не пугается, даже не вздрагивает, лишь поворачивается к ней, чтобы блеснуть идеальной улыбкой. — Доброе утро, Жен! Иногда её на самом деле бесит то, что Джаред зовет её «Жен» и другим привил эту привычку. Особенно учитывая, что Дженсена он чуть ли ни с первой встречи называл «Дженом». — Ты сегодня рано, — тем временем продолжает разговор Эклз. — Не спится в отпуске? — Встала и не обнаружила Джея в номере. Вот решила поискать. Дженсен озадаченно хмурится и приспускает очки на кончик носа. Черт, он выглядит как модель с обложки журнала! — Я его не видел сегодня. — Вот это сюрприз! — не удерживается от едкого комментария Женевьев. Потому что данный факт является из ряда вон выходящим событием. Но Дженсен нисколько не обижается на её подколку, только фыркает и пожимает плечами. — Наверное, ушёл на море. Ему нравится пустынный пляж. — А где Дани? — спешно меняет тему Женевьев. Всё чаще и чаще она ловит себя на том, что «сокровенные знания» Дженсена обо всём, что касается мужа, выводят из себя. — Пошла в спа на какие-то утренние процедуры. Честно сказать, я думал, что вы вместе. — Я решила поспать подольше. — Одобряю, — понимающе кивает Дженсен. — Сам не прочь проспать до двух, но Дани считает, что это вредно для здоровья, — хмыкает. — Вот спасаюсь от её бурной деятельности у бассейна с книжкой, — и чуть приподнимает небольшой томик, зажатый в руке. Женевьев пробегает глазами по крупным светлым буквам на синей обложке. — Шекспир? Ты любишь Шекспира? — Признанный гений, — усмехается Эклз. — Его можно не любить, но уважением проникаешься. — И какая же твоя любимая пьеса? Гамлет? Боже, иногда Женевьев ненавидит этот свой тон с нотками издёвки и пренебрежения. Она знает, что подобное ужасно расстраивает и обижает Джареда, и это заставляет её пожалеть о сказанных словах. Но, видимо, утро с самого начало не задалось, а Джея рядом не наблюдается. Правда, и Дженсен никогда не был похож на своего друга. Возможно, именно поэтому они так замечательно ладят. Его глаз не видно из-за темных стекол очков, а поза остается расслабленной и вальяжной. Ни малейшего намека на недовольство. Голос звучит дружелюбно и слегка насмешливо, в его обычной манере. — Какое смелое предположение. Это всё равно что я сказал бы, что твоя любимая пьеса Шекспира — «Ромео и Джульетта». Внутри что-то сжимается в предательский комок, а щеки вспыхивают. Женевьев с ужасом понимает, что краснеет. Дженсен чуть наклоняет голову, внимательно рассматривая её. — Неужели я угадал? — и смеется. — Заткнись! Женевьев не выдерживает и шлёпает Эклза по голому плечу, тот хохочет еще громче. — Это просто неприлично, — в несвойственной себе смущенной манере бормочет Женевьев и еще раз пихает Дженсена в плечо. — Извини-извини, — спешит покаяться тот. — Я правда не ожидал, что угадаю. Не вижу ничего плохого в том, что тебе нравится «Ромео и Джульетта». Замечательное произведение, заслуживающее внимания. Еще раз извини, — он протягивает руку и невесомо касается пальцев Женевьев. Она тяжело вздыхает. Почему-то так получается очень часто: сначала начинаешь раздражаться на Дженсена, потом приходит гнев, злость. Они проникают в слова, контроль ослабевает, и кажется, что ссоры не избежать. А потом… Потом чертов Эклз улыбается, искренне извиняется, участливо смотрит и непринужденно касается руки. И Женевьев понимает, что больше не может злиться, не может ненавидеть или обвинять. Это какое-то колдовство! Как любовь. Вот только она уверена, что это не её чувство. — Ладно, проехали, — Женевьев улыбается в ответ. Мир снова восстановлен. Вечный нейтралитет. — Так какую пьесу ты читаешь? — Макбет. — Хотел бы его сыграть? — Мне больше нравится леди Макбет, чем её муж. Она гораздо интересней. Но, боюсь, эта роль не для меня. — Вот как. Дженсен пожимает плечами. Женевьев хочет спросить что-то еще, но тут из-за кустов появляется Джаред в купальных шортах с полотенцем на плече и двумя половинками кокоса в руках. — А вот и твой Ромео, — подначивает Дженсен. Женевьев корчит ему смешную рожицу, что означает: «Отвали, Эклз». А Джаред радостно улыбается, замечая их. — Привет, любители поспать! От Джея всегда много шума, брызг и энергии. На отдыхе он незаменим. — Привет, милый! Дженсен же просто машет рукой в ответ. — Не знал, что ты тут, Жен, — он подходит к жене и легко целует в щёку. — Думал, что ты проспишь до обеда. Во всяком случае, ты угрожала. — Не получилось. А ты опять подскочил рано? — Но пустой пляж! — восторженно восклицает Джей, как будто это объясняет всё. И ведь объясняет. И почему она сразу не поняла, куда отправился Падалеки в такую рань? — К тому же я прихватил в баре коктейли из свежих кокосов! Если ты на райском острове, то жить надо соответственно, — с этими словами он протягивает половинки кокосов Женевьев и Дженсену. Они хором говорят спасибо. Джаред счастлив. Джаред излучает радость и солнечный свет. На него приятно смотреть. Женевьев улыбается и пробует коктейль. Напиток прохладный, свежий с легким привкусом рома. Она, конечно, предпочитает текилу, но ром тоже неплох. На какое-то мгновение она счастлива и довольна отпуском. А потом Дженсен говорит, просто на автомате, не задумываясь: — Чувак, отличный коктейль. Просто сказка! Со светлым ромом, я угадал? Ты реально подсел на него. Джаред смеется. — Как и ты, приятель. Теперь они смеются уже вдвоем. И Женевьев особо остро чувствует, как горчит светлый ром на языке.