Близорукость

      

2006–2017 гг.

      Питер сразу показал Елене свою дождливую мрачную натуру, целуя в губы не по-летнему холодным ветром. Первые воспоминания о вдохновенном городе были сопряжены с болью, которую приносили руки, тесно переплетались с безысходностью и чувством потери. Елена спрашивала о телефоне, но Лев выкинул его еще в Москве. А потом брат долго удивлялся, почему самые горькие слезы непутевая сестра лила не по собственным конечностям, а по утерянному контакту.       Поддельные документы были ключом в новую жизнь под названием «Богдановы» с лучшей подругой — все той же Элей, но теперь под иной фамилией. «Елена Денисовна. Елена Денисовна Богданова», — заучивала Елена, пока врачи занимались ее руками. Лучшие представители гордой профессии, платная больница, разъяренные близкие — все это не помогло спасти красоту кистей. Легкие и плавные линии бесконечно женственных пальцев да ладоней превратились в свой шершавый, убогий аналог. Елене пришлось полностью положиться на других; первое время она не могла работать, есть и даже мыться самостоятельно. Постыдные практики облегчались только новостными лентами: «В Москве была поймана преступная группировка. Расследование продолжается…» Хотелось верить, что где-то там ее Рыцарь и с ним все хорошо.       Елене было двадцать четыре, когда закончилась реабилитация и осложнения в виде обезображивающих рубцов и контрактур понемногу ушли. Пересадки кожи, шлифовка лазером, бесконечные смягчающие мази — все это обеспечивал Лев. Он же тянул на себе молодую маму Элю с мальчиком, которого назвали Егором. В болезни, поиске и постоянном смятении родилась светлая идея создания натуральной косметики. Лев вынашивал ее день и ночь, засыпал с ней и просыпался, а потом нашел контрактную лабораторию, составил свою первую формулу, заказал первую партию — тысячу безликих черных баночек. Таких скромных, но таких внушительных. Еленино сердце разрывалось все так же пополам: оживший после года моральной смерти брат вызывал восхищение. Елена знала, что Богданов делал это для нее. Была благодарна. Сама же — никак не могла оправиться. И из-за чего? Глупость какая! Потери не осязаемого человека, не длительных устоявшихся отношений, не влюбленности, а образа. Искреннего, заботливого, жаждущего спасти ее пропащую душу, но только образа.       От ощущения преследования Богданова не смогла избавиться даже через год, когда внезапное осложнение, замаскированное под солнечную аллергию, дало врачам повод забеспокоиться и отправить Елену на анализы. Та тянула до последнего, опасаясь вылезать на свет в прямом и переносном смысле слова. Все казалось, что за каждым поворотом судьбы теперь ее ждет Валентин с заточенными пиками ненависти. А через несколько месяцев Богданова узнала, что он, подозреваемый по делу живого рынка несовершеннолетних, попал в аварию и погиб. Сначала Елену охватило ликование. Несдерживаемое, безумное ощущение свободы вырвало из души весь мрак, посеянный годами боли и безмолвия. Эля со Львом тем же вечером порадовали очередной новостью: Богданов оформил юридическое лицо, собирался выпускать косметику — нулевая партия ушла на ура. Казалось, все налаживается. Казалось, они нашли свой путь, и дорога под ногами наконец-то ровная. Казалось, что даже руки в перчатках скоро перестанут напоминать о болезненном эпизоде. Но через несколько месяцев эйфория отхлынула, сменяясь тупой, как лезвие неухоженного ножа, мыслью — и прямо в мягкое душевное нутро: «А что если он все подстроил? А что если Валентин ищет нас? А что если он считает Льва предателем? А что если придет месть?»       Тревожные мысли начали извращать восприятие действительности. И совсем скоро Елена сама принялась искать Валентина. Она врала себе, что это просто во имя наблюдения и банальной безопасности, но где-то глубоко внутри четко понимала: без сомнения вернется к отчимовской диктатуре. Только так можно было сохранить брата и его новую жизнь нетронутой убогими правилами преступного мира. Богданова приготовилась принести себя в жертву еще раз, ведь знала, была уверена, что пагубную привязанность отчима к собственному воспитаннику не прервала вовремя она сама. Потворствовала. Позволила извращению происходить и после — расцвести. Елена пообещала себе, что сможет окунуться в черную, как нефть, бандитскую жизнь и сдержать накал страстей.       Отчим не заставил долго ждать, как только Лев замелькал в официальной документации и начал приносить новые победы, что сопровождались первыми робкими статьями. Нетрудно было сложить два и два. Молодой мужчина со схожим именем, с сестрой, трагическая судьба которой заставляла вечно прятать руки, с гордой, но пока маленькой, фирмой, банально названной Nature'sTouch. Валентин нагло вышел на связь первым, потребовал сотрудничества и полного покровительства, полного контроля. Елена не стала бороться, как себе и обещала. Все отдала, а вечером того же дня сделала татуировку на ребре. Черная надпись гласила: «Princess».       Первое требование Валентина было самым простым: спрятаться. Замелькавший в СМИ — хоть и исключительно в письменном виде — Лев был угрозой для его окружения: предавший бандитский мир отчим разозлил стаю сильных птиц, которые искали повод обрушить месть. Им пришлось зачистить ситуацию, выкупить тиражи газет, которых, к счастью, оказалось немного. Елена вводила в политику компании новые и новые нюансы, заставляя брата безоговорочно следовать предписаниям. Чтобы Лев не пытался противостоять, приходилось преподносить сразу после очередного правила новые удачные сделки — этим занимался Валентин. Так компания росла, как на дрожжах, ибо черные связи отчима позволяли получать больше и быстрее. Елена пыталась доказать свою преданность, замолить грехи: она спонсировала ублюдка, отдавала его долги, подарила мощности и территорию, чтобы тот смог обосноваться в Питере и начать вести переговоры с бывшей крышей. И на такое чаепитие точно нельзя было прийти с пустыми руками, ведь недовольство хозяев грозило пулей в лоб. Только подарки. Так они вышли из кризисного момента, прекратив гонения и поиски.       Елене было двадцать семь, когда Nature'sTouch смогла обзавестись собственным небольшим производством. Это позволило расширить партии и точки реализации, открыть несколько фирменных магазинов, запустить новые линейки продукции. Лев не знал, что большинство инвесторов, позволивших этому случиться, были насквозь пропитаны запахом крови.       Эля уже два года училась на юриста и даже обрела практику в компании. Она была единственным студентом на курсе, кто имел подобные возможности. Елена полностью оплатила подруге обучение, купила квартиру, дала платную няню и на ее бесконечные благодарности угрюмо отвечала: «Не стоит. Однажды я могу тебя попросить о таком, что все мои хорошие поступки померкнут…» Эля воспринимала ее слова как шутку.       Чтобы не попасться, Елене пришлось продумать систему общения с Валентином, которая заключалась в зашифрованных посланиях. Почти каждый сотрудник компании был либо человеком Багратионова, либо его должником, поэтому свою работу и приказы они исполняли безоговорочно. И реагировали на зашифрованные письма — точно и честно. Скоро Елена заземлилась, перестала бояться каждого дня и чувствовать себя на игле постоянно.       В таком режиме прошло еще три года. В свои тридцать Елена с грустью осознала, что работа на две стороны — а это значит в два раза больше труда и ночные смены — плохо сказывались на ее личной жизни. О собственной несостоятельности в этом вопросе напоминал и Лев, которому отношения заводить было запрещено. Еще одно странное условие Валентина, обещавшего в таком случае и дальше позволять бизнесу развиваться, а Богданову — жить спокойно. Елена понимала, что Лев — здоровый мужчина, который не обратится к проституции, но точно захочет плотской любви. Хотя бы ее. Скоро у брата родилась протестная идея о психотерапии, о чем он с серьезным лицом поведал сестре. Елена стойко слушала все попытки врать. Хорошие попытки — Лев делал это виртуозно, но все его приемы совершенно не действовали на самого лучшего лжеца в семье. И Богданова позволила неизбежному случиться. Мысли у нее были по-родительски спокойные: Лев обретет необходимое в рамках родного дома, в его стенах. А уж спрятать странные практики от Валентина у Елены как-нибудь получится.       Уже через месяц после начала сеансов, которые Елене приходилось организовывать, Валентин молча прислал в фирму зеленого сисадмина. «Заподозрил, сука!» — с досадой отметила Елена. Роман казался Богдановой жертвой не то чтобы отчима или махинаций, а самой обыкновенной анорексии. Прижился Рома на удивление быстро, и хватке его мог позавидовать любой начальник среднего звена в Nature'sTouch. Но Елена сразу заметила его уверенные попытки совать свой нос везде, где не просят, и сливать информацию. Льва от настырного юноши приходилось защищать еще активнее, чтобы никакие подробности быта не просочились к Валентину. Елена организовала сисадмину неудобный для общения график, пустила по компании слух про его ориентацию — как оказалось после, попала пальцем в небо — и вызвалась руководить всем отделом обслуживания зданий. Последней мерой было строительство резиденции, чтобы счета и адреса, которые приходили при съеме территорий для сеансов, не подсказали никому ничего лишнего. Богданов, конечно, легко согласился.       Валентина такие шаги со стороны беспрекословной ранее подопечной не обрадовали, и мелкие недоговорки да пробелы в информационном потоке явно огорчили. И скоро под предлогом необходимости заиметь связи в государственных структурах Елене представили мужчину, с которым обязана была случиться любовь. Богданова ощущала, как скользкие щупальца контроля проползают все глубже. И вот уже за ней следили каждый день и вечер. Васька оказался действительно обыкновенным ментом. Грубым, злобным. Сначала он обращался с Еленой в целом неплохо. Изредка отпускал комментарии относительно ее рук, раздражался от того, что она не умеет хорошо готовить — пришлось научиться, чтобы сократить агрессию — и больше зарабатывает. Все усугубилось, когда они начали вместе жить. К общебытовым обязанностям прибавился отвратительный секс, походы к друзьям и родным, содержание никудышного сотрудника. Он гнобил Елену за руки и то, что она иногда пыталась снять в доме его друзей перчатки. Он не бил ее физически, но морально просто убивал. Богданова понимала, что своего мента она элементарно раздражает, но сказать это кому-то не могла. Ваське Елену навязали за какие-то прегрешения перед системой. «Так у всех, — убеждала себя Елена. — Все мужчины в России так относится к своим женщинам. Так у всех рано или поздно…»       Получив больше контроля, отчим успокоился. Елена умело жонглировала враньем, хранила построенную ею хитрую паутину, медленно увеличивала границы свободы Льва, сливала деньги компании в Валентина, бесконечно корила себя. Эля закончила учебу и перешла к практике, стала успешным, серьезным юристом, у которого не было отбоя от клиентов. Годы шли в искусственной стабильности — но она работала. В свои тридцать четыре Елена окончательно поставила на себе крест, как на личности. Она была хорошим, просто отличным исполнительным придатком к брату, но совершенно нереализованной самостоятельно. Она жила и дышала его мечтами, а свои гнили на чердаке сознания. Образовавшееся моральное болото дурно пахло, и этим ароматом пропитались лживые стенки Nature'sTouch. Это было похоже на дно. Самое глубокое, мрачное, мерзкое и давящее. Елена уже не молилась и не мечтала о том, что когда-то что-то изменится, как вдруг из множества отличных кандидатов на роль PR-менеджера Лев с горящими глазами выбрал Антона Горячева.       Симпатичный и крайне стереотипный молодой мужчина с замашками шовиниста сначала сразу не понравился Елене. Этот странный сквознячок, проникший в ее затхлую обитель, сулил существенные перемены. А разить ими начало тогда, когда тот же самый Антон Горячев приехал на сеанс психотерапии. Следовало его просто выгнать. Следовало оборвать все, но Елена играла дуру, отдавая смышленому засранцу договора и удивленно вскидывая брови в ответ на вопросы: «Ну какая терапия с завязанными глазами? Самая обычная, за рубежом такое постоянно практикуют!» Удивительно, но за четыре года Антон был первым, кто об этом вообще задумывался; люди в потребительской действительности редко задают вопросы, все больше принимают. Стыдно было после, когда Лев, поплывший от горячей крови, нарисовал в контракте у молодого специалиста пару лишних нулей. Богданова выдохнула, смирилась и попросила Элю отправиться в осиное гнездо; теперь за Валентином необходимо было следить еще качественнее. Жалость и страх за подругу терзали Елену, но Горячев казался чересчур похожим на человека, который способен все испортить.       Все опасения оправдались слишком быстро. Общение с Горячевым позволило Богдановой к нему проникнуться. Он не был плохим мужчиной, к каким привыкла Елена, но был глупым, очень деятельным и безобразно милым. Эти качества образовывали гремучую смесь, которая взорвалась при первом удачном случае: Рома сыграл против Валентина, проникнувшись невиновным Антоном. Он вскрыл и преступные практики, происходившие под носом у Льва все это время, и подставную охрану, и собранную Еленой информацию о Горячеве, которую она должна была передать отчиму через сисадмина. Тщательные попытки избегать подозрений Валентина пошли прахом, но, по данным Эли, все еще не было слишком плохо. Помимо этого, Горячев начал играть в детектива, выискивая, кто же загадочная незнакомка, покоряющая его руками. Положение Елены осложнялось, а совесть отказывать принимать единственный верный выход — подставить Романа, уличить его в предательстве и позволить полоумным ублюдкам отыграться на молоденьком дурне. Елена знала, что они его не убьют, просто накажут. Но от этого не становилось легче.       Было очень трудно скрывать от брата, от всех, кроме Эли, почему Елена против поисков Романа. Богданова физически ощущала, как ее прочный мраморный мир по кусочку рушится, а первая трещина пошла от пятки Антона. Конечно, все это выглядело слишком подозрительно. Богданова была уверена, что ее поймают, что иллюзорная стена рухнет вот здесь и сейчас, погребет ее под своими обломками, особенно когда Горячев начал бегать за Еленой по пятам, ошибочно подозревая в ней неизвестную хозяйку. Лев был мечтательным; его уносил, увлекал образ Антона. Сначала Богданова пыталась просто обсудить, остудить, выставить Горячева в самом дурном свете. Потом начала запрещать, кричать, злиться. У Елены срывало нервы, но ничего не помогало. А впоследствии Лев нарушил главный запрет Валентина: активно вышел в информационное пространство на робкую попытку отчима кольнуть друзей Антона, чтобы проверить собственные догадки. «Бермуду» почти не задели. Но Валентин был прав — Богданов тут же кинулся защищать, показывать мощь. В этот момент звук треснувшего свода храма над головой Елены стал осязаемым. Валентин оборвал всякую коммуникацию с ней, но не догадывался о подставном агенте — Эле. Это был единственный козырь в рукаве Богдановой. Единственный способ выправить вектор положения вещей.        Попытка натравить Элю с ее сексуальными аппетитами и умением соблазнять мужчин на Горячева в рамках корпоратива была отличной, но тот сорвал все в последний момент. У Елены начали закрадываться подозрения, что Антон влюбился. И на руках находились явные факты, что и Лев тоже. Казалось, хуже просто некуда, как внезапно брат весело сообщил: на место пропавшего Романа они нашли хакера.       

***

      Густые туманы Альбиона могли скрыть многое. Они окутывали молочным облаком целые города — от мощеных старым булыжником и залитых асфальтом подножий до замковых башен и новых высоток. Насте порою казалось, что так же хорошо они скрывают эмоции на лицах, будь то суровых шотландцев, хитрых ирландцев или холодных англичан. И на ее собственном.       Хакерше повезло пережить десятилетие невероятно бурно развивающихся технологий. Она удивлялась, как человечество за считаные годы не просто радикально усовершенствовало функционал окружающих его железок, но даже научило искусственный интеллект вести светские беседы с другим искусственным интеллектом. Тем временем миллионы все еще жили в глухих средневековых деревнях... Иногда Насте тоже хотелось забросить свое проклятое дело, требующее все больше и больше внимания, времени, вовлеченности, осесть в каком-нибудь ауле, — однако знания были ее силой. Каждый раз она возвращалась к мысли, что все равно не может сложить оружие. У нее была миссия. Утопическая мечта если не спасти весь мир, то сделать его хотя бы немножечко лучше и чище. И пусть Рыцарь потерял свою Принцессу, он продолжал сражаться, надеясь искупить вину в память о ней.       Настя чтила свой долг и хорошо училась. Первый урок, который она усвоила и применила на практике — это разделила железным занавесом работу, особенно такую опасную и незаконную, и частную жизнь. С каждым годом для последней оставалось все меньше и меньше места. Настино сердце, в первую очередь ее кровная семья — немногие настоящие друзья на долгие годы, — было словно крохотный островок Мэн, рядом с которым остальная Великобритания казалась просто огромной. Дальше простирался необъятный, недружелюбный, непонятный мир, в нервной системе, информационной паутине которого Настя подплетала собственные нити.       Она обросла надежными товарищами в киберподполье — они не знали имен друг друга, но нередко работали вместе, сплоченной группой. Появились новые доверенные контакты в правоохранительных органах разных стран — не только России. В тех редких случаях, когда нелегкий Настин труд тесно соприкасался с внешним миром, все это помогало ей сохранять руки чистыми. Конечно, ей не всегда удавалось избежать суда или, что было гораздо страшнее, преследования, организованного обиженными ею преступниками с привлечением других хакеров. Быть незаметной помогала вынужденная, но привычная аскеза и постоянные скитания: от доставшейся по наследству квартиры Настя сразу же отказалась в пользу младшей сестры; большую часть денежных сбережений отправляла на банковский счет родителей, оставляя себе только необходимые для повседневных или редких срочных трат суммы; не заключала трудовых договоров, даже если случалось работать с предпринимателями. Руководствуясь природным чутьем и кодексом чести, она предпочитала не связываться с «плохими парнями», но помогала «хорошим»; бывало, осуществляла промышленный шпионаж, но никогда — государственный. Она много путешествовала, особенно по странам Шенгенской зоны, и порой по старой памяти навещала Россию — из-за кочевого образа жизни не заводила постоянных отношений, хотя, случалось, позволяла себе кратковременные романтические приключения, о которых сохраняла теплые воспоминания. Да еще то тут, то там обязательно оставались хорошие знакомые, понимающие, что перед ними не просто трэвел-фрик, гик и фрилансер, а кто-то, к кому можно обратиться с особо важными вопросами. Впрочем, обычно эти знакомые не относились к категории людей, кому вообще могла пригодиться Настина помощь. Поэтому с ними она была более открытой.       Именно такие люди помогли Насте не потерять веру в себя по возвращении домой после первой глубокой неудачи и еще ряда мелких потерь. Общение с ними не было близким, но благодаря ему хакерша вспоминала, что является не живой компьютерной программой, а человеком со своими предпочтениями, бытовыми привычками и смертными, низменными мечтами. Вдобавок так Настя развивала довольно специфическую, как и все в ней, харизму, которая стала ее визитной карточкой и впоследствии помогала зарабатывать доверие и в делах.       А первым Настиным хорошим знакомым оказался Влад.       Это произошло в две тысячи десятом. Хакерша вернулась домой после одного из редких отпусков и по привычке осела на самой непримечательной из квартир, которые горячо любимое семейство Есаян — впрочем, для большинства британцев они были просто Кэмпбеллами — обычно сдавали в аренду. В тот раз ей пришлось делить жилплощадь с русским студентом. Жаль было выгонять парня, приехавшего недельку погулять по Лондону, а Настя умела с комфортом располагаться даже в хостелах, так что в двушке ей тем более ничем не мешал один молодой и совершенно безобидный сосед. С первого же вечера оказалось, что Влад и сам рад компании. Его дружелюбие сбивало с ног, наивность делала похожим на сущего ребенка, человеколюбие и семейственность задевали нежные струны в спокойной, зарубцованной душе хакерши — это уже не говоря о том, что у них нашлось много общего во вкусах и взглядах на некоторые стороны жизни. А еще Вовин был художником — может, не по роду учебы, но по духу. Он подарил Насте идею заплести дреды («Ты такая высоченная, подумай, какими их можно сделать длинными! Это же как провода на голове!»), добавить пирсинга в бровь и губу («Чтобы лучше была электропроводность!»), научил одеваться не только комфортно и просто, но и эффектно («Тебе разве не насрать, что о твоих шмотках подумают? Да с тебя отпасть можно!»). Во многом благодаря долгим беседам с Владом Настин уровень владения русским языком, что называется, достиг стратосферы.       В конце концов этот парень, как и те, что появлялись после него, был очарователен. Видя их, хакерша знала, за кого должна бороться сегодня и завтра. Она чувствовала себя нужной — ее ждали в гости, беспокоились о ее здоровье, ею гордились. Так в существовании оставалась не только цель, но и смысл. В будущее можно было смотреть спокойно и уверенно. Но увы, даже повидав и пережив многое, Настя не оказалась не в силах предугадать, что оно еще принесет ей совершенно особенные сюрпризы.       В две тысячи шестнадцатом году хакерша вернулась в Россию. На нее просто вышел Саня АК, дослужившийся до звания полковника уже полиции, с просьбой помочь в расследовании — в Питере. Северную столицу мучили похищения детей, подозрительно похожие на те, что происходили в Москве десять лет назад. У Насти в груди заныли старые шрамы, однако она не отказала. Торговцы людьми научились кое-чему за прошедшее время, как и она, а главное, сами неплохо освоили интернет — и все же подобное преступление в корпоративных масштабах подозрительно отдавало привкусом дежавю. Конечно же, хакерша больше не тратила время на то, чтобы просматривать записи с камер. Она обеспечивала консультации, контроль, помогала в разработке личной информации подозреваемых, но до поры оставалась абсолютно мобильной и максимально далекой от происходящего на месте. Несмотря на болезненные ассоциации, которые вызывало взаимодействие с питерским угрозыском, это дело отныне было для нее всего лишь очередным делом. Оно тянулось год, отдельных его участников удавалось задержать, но бандиты оказались гораздо аккуратнее, чем прежде.       Еще год спустя зов о помощи пришел к Насте, откуда она и вовсе не могла ожидать. Ей написал Вовин. Обычно он разумно не интересовался делами хакерши — особенно незавершенными, — но отчего-то, проходив двое суток вокруг да около, пришел к вопросу «А ты ничем сейчас не занята?» и подытожил фразой «Мне очень нужны твои особые таланты». Настя слышала разные абсурдные истории, но рассказ о молодом пиарщике, — который втюрился в кого-то на анонимных секс-свиданиях, проходящих у него на работе в нерабочее время, о пропаже людей там же, о том, что кто-то копал на него информацию, — звучал одновременно шокирующе и смешно. Влад много заикался, когда они созвонились, ругался, но неизменно напускал слезы на глаза и буквально умолял присмотреть за его лучшим другом — а по возможности вытащить оттуда целым и невредимым. Ситуацию умасливал тот факт, что руководство компании тоже ждало грамотного технического специалиста с распростертыми объятиями — и внушительным чеком. Настю не то чтобы интересовали деньги, однако это казалось неплохой платой за элементарное на первый взгляд дело. А ради Вовина она готова была подписать один договор.       «Да у них еще бесплатный массаж и косметические процедуры для сотрудников в качестве бонуса», — хохотала Настя, поглаживая лоб.