Близорукость

      Беготня по лесу, организованная Богдановой, продолжалась до самого вечера. По возвращении дружная компания приступила к еде, а Елена, не проголодавшись, поспешила оправдаться и скрыться в их с Настей спальне.       Богданова облегченно опустилась на кровать и разгладила покрывало рукой в перчатке. На нежной ткани взгляд нашел несколько зацепок — затяжки, поставленные во время игры о ветви и кору. Впервые было совсем не жалко испорченного символа. Впервые захотелось сразу выкинуть, а не попытаться спасти. Впервые в пустой комнате, в которую уже проползла вечерняя прохлада из открытого окна, было не спокойно, а одиноко. До мертвенной мерзлоты одиноко.       Телефон жалобно завибрировал на прикроватной тумбе, приковывая к себе внимание хозяйки. Богданова с удивлением обнаружила десять сообщений от Эли, не считая еще тридцать шесть в мессенджерах и три голосовых. Потребовалось время, чтобы прочитать все, но в сущности ничего нового Эля не рассказала — только что соскучилась.. Елена ухмыльнулась и набрала номер юриста.       «Кто это тут про нас вспомнил!» — нарочито требовательным голосом поприветствовала подругу Эля. Богданова отмахнулась:       — Противная ты какая.       «Как дела? Развлеклась?» — скрывая смех, спросила юрист, а Елене стало стыдно, словно это над ней хихикала заклятая подруга.       Беспокойный взгляд натыкался на смятые простыни, неловко выглядывающие из-под покрывала, на приоткрытую дверь ванной, а в памяти ослепительно вспыхнули картинки. Сердце сжалось от стыда и счастья, прорывая плотину подвешенной холодности. Богдановой было хорошо с хакершей. И с ней же было до дурмана плохо; Елена не могла отделаться от мысли, что предает собственное глубокое чувство.       — Да, — ответила Богданова, дождавшись нетерпеливых вздохов юриста. — Даже слишком хорошо, мне кажется.       «Ну я думаю! Не отвечала сколько. Признавайся, напилась?»       — Да. И еще…       «Что „еще“?» — нетерпеливо вопрошала Эля, а Богданова стянула с рук перчатки. Ломило пальцы от Настиных поцелуев, остывающее к надеждам сердце наполнялось болью неминуемого и долгожданного, а глаза в один миг налились слезами. Резало. Все нутро резало, но истоков этой боли Елена не могла теперь найти. Настя была ураганом. Медленным, нарастающим, застающим врасплох. Она разметала, разорвала уверенность Богдановой. Или это страх смерти заговорил в груди? И цепляет сознание за каждую мелочь? Не из таких ли мелочей соткано желание жить?       — Я с Настей переспала, — призналась Елена.       Эля вскрикнула, захохотала.       «Ого! Ого! А у меня не вышло… Это все потому, что она блондинок любит, а ты та еще блонда!»       — Оправдывайся, — на грани плача ерничала Богданова. — А ты мне сказала про этого… И я теперь… Мне кажется…       Елена прикусила губу, напряженно втянув носом воздух. Эля замолчала тоже, а в трескучей тишине телефонного звонка слышалось натужное размышление над чем-то. Богданова заподозрила ложь, но сил искать ее не было.       «Ну его ж не было столько времени. Вы уже разные люди. А здесь вот тебе, теплая живая душа. Не загоняйся… Понравилось хоть?»       — Очень, — всхлипнула Богданова. — У меня впервые так.       «Ну раз понравилось, то и не рыдай! Дура!»       Они говорили еще какое-то время. Эля успокоила подругу, рассказала о новостях на фронте, о непоколебимой решимости Валентина «стереть с лица земли неугомонную девку». Юрист попыталась еще раз убедить Елену провернуть операцию со спасением или бежать, но та уперлась: не было никакого смысла; если отчим не сможет сорвать злость на Богдановой, то сделает это на ком-то другом. И выбор здесь был небольшой. Багратионов точно убил бы Льва.       Елена с Элей спорили до криков, но так ни к чему и не пришли.       — Ты делай свое дело, ясно? А моей жизнью позволь располагать мне.       «Идиотка. Ты бы сама тоже сидела и смотрела?»       — Нет. Но я же тебя об этом прошу. Ты обещала, помнишь? Любую мою просьбу. Вот, их всего две, Эля.       «Да. Она из них — вернуться в улей ублюдков, а вторая — позволить тебе погибнуть. Прекрасная идея, Ленка. У тебя что ни желание, то атас просто. Вот сразу видно, что ты дура».       — А если Настя влюбится? Мне так не хочется причинять боль еще и ей…       «Ты думаешь, она еще нет? Понимаешь, никто в здравом уме не назовет такую доебливую бабу, как ты, сукой при первой встрече. Это надо сильно впечатлиться, чтобы мозги настолько вышибло».       Елена начала было протестовать, но совершенно не заметила, как за дверью, на лестнице, вдруг зазвучал заливистый Настин хохот, — а потом бесцеремонная подчиненная собственной персоной ворвалась в комнату, заняв искрящими эмоциями все пространство. Она явно была в ажиотаже.       — Ленин! Там тортики расчехлили, а стараниями нашего дорогого Владимира, даром что не Ильича, они скоро все закончатся. Спешу сообщить тебе, как вождю партии: нужно успеть хотя бы на десерт! А если ты от всех устала, так можно и вечерний кофе в постель…       Елена бросила на Настю через плечо оценивающий взгляд. Ни дать ни взять, черт из табакерки. «Я тебе потом наберу», — выдохнула Богданова в трубку Эле, сбросила звонок, но разворачиваться к Насте полностью не спешила — случайные слезы могли испортить макияж.       — Я не хочу есть. А что включает в себя кофе в постель? — спросила Богданова, торопливо вытащив зеркальце из сумки. Открыла, проверила; под правым глазом впрямь засохла черная капля, и Елена поспешила скрыться. Вот только не подумала, что Настя шаг в шаг последует за ней до самой ванной.       — Кофе. Постель, — отчиталась она и хихикнула, встав у Богдановой за плечом. — Еще к перечню можно добавить меня, если пожелаешь…       — Тебя макать и облизывать? Сосать? — ехидно поинтересовалась Елена, аккуратно поправив личную катастрофу ватным диском, и только теперь повернулась к хакерше лицом. — Я тобой похвасталась перед Элей, кстати. Извини.       — Ты все верно понимаешь. А за такое хвастовство у нас нынче что, прощения просят? Мне приятно! Эля, думаю, не очень ревновала…       Настя улыбнулась и скрестила руки на груди. Но, несмотря на ее беззаботное настроение, Богданова скоро пожалела, что так быстро показала лицо, — ведь хакерша тут же начала его сканировать. Сложно было сказать, разглядела ли она там что-то — красноту глаз не так легко убрать, как потек туши, хотя и можно оправдать чем-то другим. Богданова неловко потупила взгляд.       — Эля становится очень противной, когда не удается завалить кого-то в постель, — медленно улыбнулась Елена, а затем притерлась к хакерше, прижалась, уложив голову ей на плечо. Так и спряталась.       Настя оцепенела на миг, но сразу после — ответила объятиями. Ласковые ладони скользили по спине Богдановой. Мурашки начали забег от лопаток, нырнули вниз живота. От хакерши исходило уютное тепло, и Елена не смогла бы оторваться даже под страхом смерти.       — А можно кофе, постель, Настю и еще кое-кого?       — Кое-кого? Это кого же еще ты хочешь к нам в постель?       — А что, нельзя? — хихикнула Богданова, оторвавшись от Насти, и увлекла ее за собой обратно в комнату. — К кому это «к нам»? Это моя постель, а ты в ней гость! Да и что это, ревнуешь? — Пытливый Еленин взгляд завис на лице хакерши. — Ты ревнуешь, а я говорила про коньяк.       Та сердито засопела, явно пойманная с поличным. Впрочем, в этот раз Настя своего преступления не отрицала.       — Ревную. Только ко мне в руки попала, а уже уплыть пытаешься. И ладно бы к кому-нибудь симпатичному!.. К коньяку!       — Хочешь сказать, к симпатичному можно, да? — игралась Елена. Она и сама не заметила, как Настино собственничество разожгло в ней жаркое желание принадлежать, а потому хотелось как можно больше подтверждений. И стыдно было, и смешно. — А по твоей шкале красоты или по моей?       — По усредненной. Но главное, чтобы тебе нравилось. Не могу ведь я спорить, если ты влюбишься в кого-то другого.       Настя явно не обижалась всерьез. Впрочем, Елену это все равно не спасло от наигранного праведного гнева: одним толчком хакерша отправила ее в постельный нокаут. Богданова засмеялась, поправляя задравшееся платье.       — Правда, ты должна понимать, — Настя расплылась в хитрой ухмылке, — что любой симпатичный избранник будет находиться под постоянным строгим контролем. И если я узнаю, что хоть одна слезинка по его вине скатится по твоей щеке, то...       Елена хотела было возмутиться: «Нет! Спорь со мной! Скажи, что не отдашь! Скажи, что я тебе нужна! Скажи, что никого не потерпишь рядом!» Но здесь же сердце проткнули осознание будущего и чувство вины. Она не просто заигрывала — требовала и выжимала из Насти любовь. Богданова опять кем-то пользовалась, не думая о последствиях и не оглядываясь на ту боль, которую причиняют ее поступки. Как бедняк с протянутой рукой, что жалостью отбирает последние деньги у тех, кто не жаден. Елена как открыла рот, так и закрыла его.       — Ладно. Неси кофе и коньяк, — выдавила Богданова, обещая себе больше не поднимать вопросы без ответа и не будить желания без реализации. — Закроемся и будем вместе… Да? Или ты к ребятам хочешь?       — Нет. Закроемся.       С кофе и коньяком Настя, впрочем, принесла новость, что ребята и сами разбежались по углам. Алена с Лехой пожелали уединиться, Рома слишком устал от общества и решил ограничиться Владом в зоне досягаемости, Лев, как обычно, куда-то пропал, а Антон закрылся в душе. Никто не строил новых догадок о том, что же сблизило Богданову с хакершей.       — Только не трогай пока ничего. Я тебе сейчас все организую. Последние штрихи.       Настя выдвинула к кровати журнальный столик, на котором устроился аккуратный металлический поднос с напитками и конфетами в вазочке. Горку разнообразных шоколадок венчал одинокий леденец на палочке. А дополнила композицию Настя перенесенным с тумбы для телевизора букетом, которым администрация базы отдыха любезно украсила номер, и двумя чайными свечками. Лампу хакерша погасила, оставив лишь усклый теплый отблеск бра над кроватью. И в конце концов — торжественно уселась на пол перед импровизированным романтическим столом.       — Не пять звезд, но я и круче могу, отвечаю.       Потеплело. Как в романе, ослабли колени, зарделись щеки, увлажнились глаза. Но перед Настей сидела не прекрасная дева, невесомое облако любви и соблазна, — а Елена, за плечами которой лежали тонны бед. Давно она не могла пошевелиться под этим грузом, просто катилась вместе с ним по заданному курсу. Но сейчас Богдановой казалось, что она чувствует облегчение. Ожидание, будто Настя получит свое и скроется, не оправдалось. Богданова не знала, что было бы легче пережить: малодушие или его антипод.       — Ты романтик, я гляжу, — улыбнулась Елена, которая непозволительно долго отходила от удивления. Выбор пал на леденец, который она зацеловала, едва развернув. Богданова так и не призналась, что никто никогда не делал для нее подобного (кроме Антона, разве что, но Елена знала, кому адресованы его ухаживания, и не воспринимала их всерьез), хотя вертелись на языке слова влюбленной одурманенной девчонки слишком долго. Почти вырвались. — Очень красиво. И вкусно. Ты можешь, когда хочешь...       — Главное — чтобы был нужный человек. Тебе идет, Ленин. Конфеты, букеты... — Настя усмехнулась, склонив голову набок и туда же перебросив копну дредов. — Ужины при свечах. Ванна с лепестками роз. Кто-то определенно должен совершать в твою честь подвиги. Правда, это ты сама всю жизнь их совершаешь... Так ведь?       Она стала скручивать дреды в жгут, внимательным взглядом бродя по рукам и лицу Елены. Богдановой стало неловко (и куда подевалась вся хваленая уверенность?), но конфета оказалась вкуснее назойливого ощущения.       — Наверное, — Елена запила сладость горячим кофе и чуть поморщилась. — Когда-то я ждала подвигов. Так и не случилось… А ты теперь балуешь меня почти задаром. После того как я тебе сказала, что ничего не будет между нами… Зачем?       — Я не люблю директивы, Ленин, еще раз повторяю. В то время как ты обещала меня слушаться! Очко в мою пользу. — Настя сощурилась. — Да и мне по-прежнему хочется видеть твою улыбку. Вот, даже букет какой-никакой есть…       Богданова закатила глаза. Из всех людей, которых ей посчастливилось встретить, оказаться в постели удалось с тем, кого она меньше всего понимала и принимала. Одно высказывание — и Настя рушит ее упорядоченный мир. Одно действие — и разрушает иллюзию спокойствия.       — Тогда почему тебе так легко принять мою влюбленность в кого-нибудь, если ты не любишь директивы? Это же тоже ограничение твоих свобод! — возмутилась Богданова. — Нелогично. Я обещала? Глупенькая Настуся, я вру так же легко, как и дышу. Ничья.       Хакерша повторила Еленин жест, только степень пренебрежения увеличила тяжелым раздраженным вздохом.       — Потому что я хочу видеть твою улыбку, — повторила она. — Желаю тебе счастья. Однако я сказал — хоть одна слезинка... Мне ведь никто не запретит просто заботиться о тебе, так? Любить, если я хочу любить?       Богданова нахмурилась, действительно не в силах запрещать. Но ей хотелось добиться от Насти собственничества, не имея на него права. Елена вообще не имела права ни на что из того, что хакерша ей уже дала.       — Меня так бесит, когда ты просто повторяешь мне фразу еще раз вместо внятного объяснения. Хочется тебя стукнуть, — со смехом сдалась Богданова, запивая конфету коньяком. — Ты вот бросаешься обещаниями такими… Серьезными. А что если, — Елена задумалась перед тем как сформулировать мысль, — меня уже много лет заставляют плакать? И там, за мной, стоят страшные люди? Не лезь в воду, не видя дна.       Настя вдруг выдала ненормально осознанную тяжелую ухмылку, торопливо запила ее алкоголем и потупила взгляд.       — Что? — удивилась Богданова, запрятав вполовину уменьшившуюся конфету за щеку. — Тебе весело?       — Нет. Просто на счет дна можешь не париться, Ленин. Я профессиональный дайвер, да и ноги у меня, если что, длинные. Море по колено. Почти.       А потом она подняла глаза и медленно осушила рюмку, чтобы долить коньяку себе и Богдановой. Настя выглядела слишком задумчивой. И, казалось, маялась она вовсе не расплывчатыми разговорами, а чем-то другим — не произнесенным, но куда более важным. Может, это все была паранойя? И Настя погрузилась в воспоминания, связанные с работой? Во всяком случае, Елена могла поверить, что по дну хакерша побродила не единожды…       — О чем ты думаешь? — осмелилась нарушить Богданова тишину только через еще одну рюмку, прикончив конфету. Минуты безмолвия, когда времени оставалось и так немного, душили верней удавки. — Я тебя напугала? Прости. Тебе никакого зла не будет, ты не думай.       Елена шевельнулась, аккуратно подобралась к Насте и, прижавшись, положила голову на плечо. Взгляд упал на язычки пламени свечей, скромно трепещущие в металлических чашках. Им тоже оставалось немного. Все время — фитиль. Возможно, алкоголь играл с Богдановой злую шутку, и она уже разомлела, наполнив голодный желудок терпким жаром, но почти неосознанно с губ сорвалось:       — Не оставляй меня одну.       Настя глубоко вздохнула и, ни секунды не мешкаясь, ответила объятием. Ее руки были теплыми, даже горячими — горячее, чем коньяк и кофе, — а от волос пахнуло пряностями и деревом. Впервые Богданова обнаружила этот запах. Может, потому что раньше не находилось момента, чтобы остановиться, приблизиться и прислушаться?       — Я никуда от тебя не денусь, Ленин... — Настя поцеловала Елену в макушку. Та притерлась сильнее. — Даже не собираюсь. Ты у меня под присмотром. И будешь в безопасности. Ведь знаешь что? — она наклонилась к ближе к уху. — Я отслеживаю все шифровки, которые приходили нашим сотрудникам. Там плавающий айпи — но рано или поздно я найду все хвосты. Я найду каждого из людей, которые причиняют вам с братом боль. Тебе... Если хочешь, я проверю даже твоего мужа. Потому что я знаю, этот ублюдок тоже не сделал тебе ничего хорошего. Я могу превратить его жизнь в кошмар, ты знаешь? Любого, кого ты укажешь.       Богданова зажмурилась. Обещания защиты были медом, который невозможно съесть из-за аллергии. Елена знала это ощущение на вкус, даже пробовала когда-то, находя его в объятиях брата, в случайных бытовых мелочах, но на самом деле она никогда не ощущала себя так. Уверенной. Частью целого. С закрытой спиной. Настя нанизывала на острые иглы нити заботы, омывала обещаниями израненную душу, — и хотелось бы, но сложно верить, когда с самого детства тебе предавала даже собственная мать. Цену Елене поставили с младых ногтей: временные быстрые деньги, ненадежный мужчина, жажда хорошей жизни.       Богданова вдруг ощутила, как на щеках осела вода. Слезы потекли из глаз так быстро, что она не успела сориентироваться, сжаться, спрятать чувства и закрыться от Насти. Елена отстранилась, махнула головой, но горечь, обида и неоправданные ожидания от мира проткнули наполненный пузырь. Она попыталась залить душу алкоголем, но комом в горле встало все невысказанное до того сильно, что впору было задохнуться.       — Не будет безопасно, — собственный голос звучал слишком спокойно, его не оттеняла истерика. Только усугубила неизбежность. — Ни ты, ни я, никто ничего не сможет сделать, Настя! Это Система. Это куча людей, которые сидят даже в государственных структурах. Я живу в этом уже больше двадцати пяти лет. Не обещай мне... И не люби. Я плохой человек, ты даже не представляешь насколько...       — Я обещаю, — упрямо отрезала Настя. — И поверь, мне есть, за что тебя любить. Ленин, я знаю куда больше, чем тебе хотелось бы, возможно... Ты можешь рискнуть меня переубедить, но всего, что я видел, мне хватает, чтобы не казнить тебя, а хотеть уберечь. Так дай мне сделать это, Ленин. И лучше все-таки не напивайся сейчас... Будет хуже.       Елена ощутила, как пальцы сомкнулись у нее на запястье. Настя забрала рюмку и обратила Богданову к себе, крепко сжав руки. Она заглядывала в глаза, лезла в душу назойливее голодной кошки. Богданова уронила голову, не в силах смотреть на хакершу. Боль моральная переросла в физическую: не в шутку стягивало спазмом ребра.       — Я знаю, что ты не просто хранишь свою семью. Знаю, увы, что ты готова свою жизнь отдать за Льва. За Элю с ребенком... Я знаю, что Рома хочет помочь, хотя, кажется, у него есть причины бежать от тебя куда глаза глядят. Назови мне сотню своих грехов — я тебе их все отпущу. Я не священник, мне плевать, даже если ты убила кого-то. Потому что верю, у тебя были причины.       Все сжалось до размеров маленькой точки. Откуда у Насти было столько информации — Елене оставалось лишь догадываться. Это значило, что она уже говорила с Ромой, который оказался безмерно прозорлив, и выведала у Эли больше, чем та призналась. Это могло значить что угодно, но разрушенный мир было уже не спасти. Пир на костях, в котором Лев праздновал не только день рождения Антона, но и чествовал собственную влюбленность, для Елены был проводами. Могла ли Настя что-то изменить? Испуг оказался скромной преградой перед лавиной, которую хакерша спровоцировала; правда вырвалась изо рта до страшного просто.       — Он насиловал Льва. Поил таблетками и… — Елена повисла на Настиных руках, роняя слезы. — Я видела. Знала, но ничего не сделала. Просто жила с этим… Могла сказать. Мы ходили в школу, почему я не рассказала никому? Социальные службы? Психолог? Соцработник? Боже мой, я молчала… Я жива только потому, что была любимицей Льва. Валентин не хотел… Не хотел, чтобы его мальчик грустил…       Настя оцепенела. Ее челюсти крепко сжались, и в безмолвии разом пронеслись ужас, ненависть, сожаление… Она долгое время не могла сказать ни слова, и Елена видела, что хакерша в ту самую минуту и правда готова была хладнокровно уничтожить всех, кого считала виновными. Всех — но только не Богданову. Ее она продолжала крепко держать.       — Ты же была еще ребенком, девочка… Ты и сейчас так напугана — а что же было тогда?.. Не за что себя винить… Прошу, ты не должна себя винить. Это непоправимая рана для вас обоих, но, скорее всего… — Настя резко вздохнула и отвернулась на миг, чтобы сглотнуть, а затем прижалась щекой к Елениной щеке и зажмурилась. Только теперь Богданова чувствовала, как лихорадочно дрожит ее тело. — Не всякий соцработник помог бы вам, когда бы ему предложили деньги или приставили пистолет к виску. Ты ведь, наверное, видела и это. И ты была совсем одна… И он тебя… Тебя он — тоже?..       — Нет, только бил и запугивал. Я боюсь даже не этого… Мне кажется, я не рассказывала, потому что знала, что иначе нас продадут. Точнее, Льва. Они специализировались на мальчиках… Мы с Элей — исключение из правил. Обычно либо убивали, издеваясь, либо перепродавали партнерам. Я боялась, что нас… Я тоже продала брата за жалкие годы жизни. А потом все пошло к чертям. Лев вырос, Валентин тяжело переживал его взросление. Я думала, все кончится там, но он начал давать нам образование, пристроил брата к делу. К его делу, а меня — к теневому бизнесу… И я стала убираться. Уничтожать улики… Я, видишь… Я покрывала годами ублюдков, прятала их ото Льва, который хоть и страдал, но это осталось только в его подсознании. Я не сделала ничего, чтобы предотвратить, и из тысячи детей, в чьих мучениях и погибели виновата и я, спасла только двоих… Троих, считая меня. Трое за тысячу — каков обмен, да? Я осознавала, но ничего не сделала… — Богданова завыла, уперевшись лбом в плечо Насти. Внутри все трещало по швам. — А потом шанс мне выпал. Я собралась их сдать и бежать, но все пошло к чертям. Я даже своего Рыцаря предала, я сделала выбор в пользу этого... Если казнить, то меня вместе со всеми. В одну шеренгу ставить и расстреливать, я ничем не лучше… Я предавала и предавала. И последний был Рома, будешь и ты…       — Тшшшш… Тише, тише, Принцесса… — по волосам Елены заскользила горячая трепещущая ладонь. Настя прижимала ее крепче к себе — до синяков, до боли в ребрах. — Больше никто никого не предаст. Прошу… Я… Я знаю об этом деле. В Москве. Тогда ведь спасли многих детей… А значит, ты зря винишь себя так… Слишком, слишком много боли, Принцесса. А сколько силы в тебе?.. Ты ведь пережила все это. Ты защищала, как умела, когда никто не мог помочь. Ты продолжаешь защищать. И поэтому ты не должна отдавать свою жизнь. Нельзя. Мы будем бороться. Мы вместе всеми силами будем бороться. Пообещай мне.       — Не буду. Не буду обещать тебе… И Принцессой не называй, я же просила! — слабо спорила Богданова, в конце концов убаюканная на плече хакерши. Мир не стал проще, но самой Елене вдруг действительно сделалось немного легче. Между пальцами она перебирала ткань балахона. — Тебе Эля все это наболтала? Или кто? Зашью ей рот, как приеду…       — Я просто хорошо добываю информацию, При… Ленин, — с неловкостью в голосе оправдалась Настя. — У меня на это был целый месяц. А Эле лучше спасибо скажи… Может, не к лицу ей это сравнение, но она за тебя готова как верная собака за хозяйку — и под пули, наверное, броситься…       — Эля без веской причины не рассказала бы ничего, — задумчиво протянула Елена, отстранившись от Насти так, чтобы мочь взглянуть ей в лицо. — А врать плачущей женщине — грех. Зачем так глубоко добывать информацию, если тебе необходимо было только оградить Антона? И почему он еще здесь? Ты сливаешь кому-то?       Настя поджала губы и глубоко вздохнула, но глядела прямо. Она не хотела отвечать на эти вопросы — но должна была.       — С Антона все и началось. Я просто копал под вас, что мог, пытаясь понять, что происходит. Собирал информацию. Она никуда не вышла. Даже Горячеву почти ничего не сказал, чтобы не пугать мальчишку. А потом вернулся Рома… А потом… — хакерша медленно моргнула. Какая-то муть промелькнула в ее глазах, но сложно было сказать наверняка — это из-за сомнений или застывших под веками слез, — ведь взгляда она так и не отвела. — Потом меня попросили присмотреть и за тобой. А Горячева я не мог убрать… Мне казалось, он собирался уволиться. О том, что там у них со Львом образовалось в результате, я сам только вчера утром узнал точно.       — Ты не ответила на мой вопрос, — Богданова стиснула балахон в кулаках. Паника окатила Елену запоздало: причины и следствия поведения хакерши не сходились, а навязчивое «Принцесса» истерически билось в висок. — Это все хорошо, только зачем? Просто из-за «попросили» никто в такую дурь не полезет. Разумнее было бы завернуть Антона, слить все его друзьям и кинуть нас, мистер «кровать — это кровать». Все это твоей зарплаты не стоит. Ты знаешь о деле в Москве, знаешь о спасенных детях. Слишком много знаешь, Настуся.       — А вот на этот счет я не должен ничего отвечать, — неожиданно зло и холодно выпалила Настя, а Богданова отшатнулась ошпаренная. В одну секунду Елена ощутила под пальцами ком стресса. Пульс истерически бился у хакерши в висках, и спустя часы слепой открытости и нежности железный занавес с грохотом встал на место, скрыв за собой темное и мягкое нутро. Но гнев прошел так же быстро, как дал о себе знать. Хмурясь, Настя виновато наклонила голову. — Прости. Я не могу сказать всего. Просто знай, что отыскать вашего отчима и его дружков — не только моя личная прихоть. Это на вас я официально работаю. Все остальное — так же, как и всегда было… — Она потупила взгляд на бутылку коньяка и свой пустой бокал. — Но это не значит, что тебе что-то угрожает из-за меня, Ленин. Наоборот… Мне хотелось бы, чтобы было наоборот. Я… Знаю, что все это блядски неправильно выглядит. Но, пожалуйста, верь мне.       Елена отодвинулась от хакерши, остановившись только для того, чтобы отпечатать на ее щеке звонкую пощечину. Богданова доверилась, но перед нею захлопнули дверь. Елена несколько секунд смотрела на замершую в немом принятии Настю, но не смогла произнести ни слова. А что тут скажешь? Начать объяснять, как обидно получить такой монетой за честность? Как глупо теперь обижаться, когда ты распахнула всю душу перед, возможно, злейшим врагом? Елена не могла оправдать иначе столь яркого стремления отвернуться. Ее придушили слезы, а стыд заставил бежать. Богданова опомнилась, только когда оказалась за дверью ванной, прижавшись к ней спиной. Щеколда скрипнула мгновением ранее.       — Возможно, я все слила, и завтра нас расстреляют… Удобно взять сейчас… — всхлипывала Богданова, уткнувшись лицом в подтянутые колени. — Я дура, какая же дура…       С ней поспорил тихий, но настойчивый стук. Настя звала ее с той стороны, дергала за ручку, скреблась, просила — нет, умоляла — выйти и поговорить еще.       — Уходи! — зарычала Богданова, когда голос хакерши набил оскомину на сердце. — Это нечестно! У меня гораздо больше причин врать… Ты лезешь в душу, а сама… — Елена всхлипнула, пытаясь сформулировать холодное ощущение, что осталось в ней после разговора. — А сама бездушна.       — Это не так, — Настя стукнула кулаком по двери. — Не так и никогда не было. Ты дорога мне, Ленин… Ты очень дорога мне. Я ведь правда… Ты должна мне верить.       — Почему должна? А вот на этот счет я ничего тебе не должна!       Раздался еще один удар.       — Потому что я пытаюсь спасти тебя, мать твою! Какая разница, почему я собирал какую-то информацию, если это привело к тому, что сейчас я здесь, с тобой? Если бы я хотел продать тебя, мог бы сделать это раньше. И уж, блядь, точно не потащил бы тебя в койку!       — Кто тебя знает! Мой ебанный опыт подсказывает, что почему бы и не потащить то, что собираешься пустить в расход! — шарахнула по двери Елена в ответ.       — Я не твой Васька и не получаю удовольствие от унижения и насилия. Перестань, Ленин… — голос Насти стал тише, его сломала печаль. — Вернись ко мне…       — А Васька вообще не мой. Моего здесь ничего нет. В этом мире… — Богданова замолчала, сжавшись сильнее. — Уходи.       — Не уйду. У тебя я есть. Выходи, Елена. Ты даже не Леопольд, чтобы дразнить тебя на этот счет...       — Это ты мне не открываешься. Кто из нас подлый трус? — фыркнула Богданова. Она поднялась, чтобы умыться и привести себя в порядок. — Ты вьешь из меня веревки. До тебя со мной никто так не поступал, я не позволяла. Ты получаешь все, а с меня берешь только обещания. До сих пор жалею, что не уволила тебя сразу после инцидента с сукой!       По ту сторону повисла тишина. Возможно, это было согласие. Пожалуй, это действительно было согласие. Но Елена не услышала ни шагов, что могло бы означать капитуляцию, ни чего бы то ни было еще. Можно было подумать, что Настя просто растаяла. Будто ее и не существовало. Богданова аккуратно подошла к двери, прислушалась, а потом сдвинула щеколду. Дверь приоткрылась.       В следующую же секунду Елена могла успеть разве что удивиться, как Настя не вырвала петли или, по крайней мере, ручку. Она выдернула Богданову из ванной и крепко сжала в объятиях, стальными руками обхватив плечи. Елена было возмутилась, дернулась, но хакерша не давала ей и мизинца высвободить, а все тычки сносила с непоколебимостью бетонной плиты.       — Отпусти, — бубнила Елена, вновь вдыхая древесный аромат и растеряв всякую надежду отбиться. Она размякла, как только попала к Насте в руки — это раздражало. — Я пойду вещи соберу. Ты не уйдешь, тогда я уйду.       — Не отпущу, — твердо ответила Настя. — И не уйду. Я только обрела тебя, Ленин. Сбежишь — найду везде.       Она вновь казалась закрытой и спокойной, как и всегда, но Богданова точно чувствовала, как испуганно колотится в теплой груди сердце. Настины руки все еще мелко подрагивали — от напряжения, ведь она ни на секунду не ослабляла хватки, и от переживаний. Елена выдохнула, обнимая Настю в ответ. Она ничего не понимала, боялась, хотела бы убежать, но даже при этой попытке хакерша скорее всего успеет ее схватить. Богдановой оставалось только верить и уговаривать себя, что все ее трепыхания не имеют смысла. Даже если Настя ей не откроется, не было нужды страдать из-за этого: их странный союз, что держится на односторонней откровенности, — ненадолго. Елена уткнулась носом в балахон и закрыла глаза, запоминая теплоту объятий и чужую силу.       — Все будет хорошо… Я помогу тебе. Однажды будешь вспоминать эти годы как кошмарный сон, Ленин… А жить — счастливой жизнью. Ты сильная. Увезу тебя еще куда-нибудь, где тепло и красиво… В Италию? Или на юг Франции? А, может, и к себе на родину… Какую-нибудь из, — Настя коротко усмехнулась. Только теперь ее руки устало обмякли, а на смену жестким объятиям пришли нежные, баюкающие прикосновения. Хакерша убрала прядь волос Елене за ухо и чмокнула в открывшийся висок. Щекотно. — С возвратом, конечно. А то брат твой расшалится.       — Познакомишь с родителями? За границей же можно и таким парам… Наверное.       — Конечно. И с сестрами. И позже всех в семье женюсь. Будешь жениться на мне, Ленин? Замуж?       Богданова задумалась и тут же усмехнулась такой глупости. О чем она? Мечтает об Италии? Даже в шутку это звучало абсурдно и нелепо. Не в ее жизни. Не в этот раз. Елена зажмурилась, прячась от злых, кусачих мыслей:       — Итальянцы — фу. Они крикливые.       Ладони хакерши осторожно, но настойчиво уговорили Елену приподнять голову. Лицо защекотало Настино дыхание, еще хранящее запах кофе и горького шоколада. Богданова ухмыльнулась. Пирсинг, дреды, наглость, сбивающий с толку акцент и умение взламывать пароли — то, что нужно для мужа женщины, которая везде ставит шифры, тщательно прячет секреты и до тошноты строга в выборе гардероба.       — Здесь это не принято. Такие вещи. Такие замужества, — с ухмылкой увиливала Елена. — И не спрашивай у меня такого без кольца и букета. И хотя бы черной рубашки и брюк…       — Ленин, ну вот что ты за… — Настя разулыбалась. — Хорошо. Будет тебе и рубашка, и брюки, и кольцо, и букет. Настоящий. А что где принято — плевать. Это ведь для тебя. Не для них… Только дай мне шанс. А главное — себе дай.       Хакерша притихла ненадолго. Она задумчиво, будто выискивая — или, наоборот, пытаясь что-то вложить — смотрела Богдановой в глаза и гладила ее по губам подушечкой большого пальца. И снова все вставало на свои места. Казалось правильным. Словно они вдвоем скрывались от всех бед мира в одном крохотном ковчеге. Если бы только Богданова знала все причины, что так не давали покоя…       Елена приподнялась на носочки, чтобы украсть свой поцелуй, тактильно потребовать у хакерши быть честной. Та ответила — поцелуем долгим, нежным, проникновенным и любовным, как прежде. Они словно принадлежали друг другу давным-давно, но, по какой-то причине лишенные памяти, восстанавливали ее прикосновениями. Сперва нежными, потом — все более и более напористыми. Настя соскользнула на подбородок, а оттуда — на шею; ею двигало недоказанное и незаслуженное, но дозволенное, непокорное собственничество. Ладони зашагали зашагали по телу, пробуждая в ослабленном стрессами сознании Елены волнение.       Тут из-за стены, из комнаты, где с этой ночи делили постель Лев и Антон, внезапно послышался громкий хлопок, приглушенный смех и еще какая-то возня. Хакерша отвлеклась на секунду, да и Елена тоже; часы показывали за полночь, а вернувшиеся откуда-то мальчишки вели себя откровенно громко.       — Громко откровенно, — исправила озвученное умозаключение спустя пару минут Настя — с той стороны до них долетел остро возбужденный вскрик Антона. В нем точно угадывалось имя — «Лев». Богданова засмеялась, прижимая руки к тут же вспыхнувшим румянцем щекам. Подобное погружение в личную жизнь брата вызвало бы смущение у кого угодно.       — Кошмар. И им вообще не стыдно, посмотри-ка, — шутливо возмутилась Елена. — Я думала, Горячев хотя бы пару дней поизображает из себя страдающего натурала, перебежавшего на темную сторону. А нет. Он даже не пытается делать вид, что ему сложно... И почему они все время громыхают? Может, Лев его там бьет на самом-то деле?       — Ну вот он и изображал... Вчера. А сегодня выполнил обещание, видишь, теперь все можно, — Настя хихикнула в кулак, оглядываясь на стену. — Ну, слушай, у них кровать ближе к комнате Влада и Ромы... Нам еще повезло.       — Нам не поэтому повезло, — Богданова ухмыльнулась и смахнула с плеча лямку платья. — Они все равно не дадут нам спать… И…       Настя склонила голову набок. Ее оценивающий взгляд через считанные секунды загорелся вожделеющим осознанием. За стеной сладко мычал Антон.       — Ах... — вымолвила хакерша и неспешно опустила следом бретельку Елениного бюстгальтера. — Ну, мы-то потише будем. Уверен, на нас никто не станет жаловаться…       Елена улыбнулась, прикусила губу и потянула Настю за руку к кровати.       

На неделе перед свадьбой

      Не так страшно было завернуть в лесную чащу в жизни, как в собственной душе. Та, вторая, гораздо темнее, и мало кто выбирался оттуда целым. Настя знала это, а потому запретила себе даже смотреть в сторону леса. Ее профессия не терпела сомнений, требовала решений точных и однозначных, как компьютерная команда. Ими хакерша и жила. Вне зависимости от того, что творилось внутри.       А что творилось? В своих попытках судить, где правда, в бесконечных раздумьях и колебаниях она успела потерять и надежду, и веру. Похоронила их вместе с грузом вины, которую приходилось испытывать за все ошибки, за несделанное и непредугаданное, намеренное и случайное, потерянное и не найденное. Нельзя было сотворить из себя сверхчеловека, лишенного сожалений, не отказавшись от мечты, любви, счастья. А Настя не могла без этого. Не могла она стать бесчувственной, не хотела умереть раньше времени — ведь боролась умом, но нуждающихся в помощи всегда находила лишь сердцем. Вот и играла она с собой в игру, будто просто не замечала душевного трепета — закрывала глаза, недоговаривала, привирала. Делала шаг — и объясняла его сама себе. Делала другой — оправдывалась. Но как бы она ни отрицала истинные свои намерения, а все одно забралась в самую глубокую чащу.       Настя не могла понять, чего боится больше: внутренних демонов, твердящих ей: «Невозможно спасти всех! Вспомни, кого губила собственными руками! Правильный ли ты делаешь выбор?» — или того, что может потерять навсегда, так и не отыскав среди спутанных колючих ветвей.       «Почему я молчу? Почему и правда не уведу Антона и его близких сейчас? — мучилась она и сама себе отвечала: — Потому что они со Львом заупрямятся. Наломают дров и погубят Елену… И Льву о ней сказать не могу… А о себе — ей?»       «Ты не спасла ее однажды. Это из-за тебя она чуть не умерла. Это из-за тебя она хочет умереть теперь», — дергал за нервы холодный внутренний голос. Нет ничего ужаснее, чем не оправдать собственных амбиций или благих намерений, наконец, рыцарского звания в глазах тех, кого ты обещал защищать. Можно придумать тысячу логичных объяснений тому, почему опасно раскрывать свою сущность — это лишний стресс и вопросы для Елены, — но главным было одно. Настя боялась услышать: «Где ты пропадал все это время?»       Хакерша отдала бы жизнь за свою Принцессу и ее людей. Приросла бы к ней в каждом из измерений: в сети, на работе и даже в быту. И, казалось, ключи от Елениного сердца уже были у Насти в руках. Лишь в собственное она не дала заглянуть ни прежде, ни сейчас.       «Ты боялась, что не нужна мне такой, какая есть. Но ты нужна. А твой Рыцарь, верный, отважный и всемогущий — такой, какой есть на самом деле, нужен ли тебе?..»       Ах, как хотелось бы знать наверняка.       Стоило компании покинуть «Лесную симфонию», случайная хрупкая близость с Еленой дала трещину. В будние дни не хватало времени, чтобы уединиться, а напряженная, как в реанимации, работа разводила мосты. Настя сама себе напоминала эквилибриста, который пытался преодолеть эту пропасть, идя по канату — да еще выполняя трюки на ходу.       В понедельник она приехала в коттедж и трижды заваливалась к Елене в кабинет под предлогом «кое-что проверить», всякий раз оставляя после себя новые обои на рабочем столе: то с растянутой на весь экран запиской «начальство, позвольте пригласить вас на кофе?» с эмоджи-чашечкой, то с комплиментами, то с переливающейся розовой надписью «Princess». Потом, когда Богданова перестала пускать хакершу к себе, та продолжила охоту при помощи удаленного доступа. Елене оставалось только игнорировать, — но тогда Настя пугала ее тем, что с минимальной погрешностью, а порой и вовсе без нее, присылала координаты с приписками: «Хочешь, встречу тебя?» или «А я тут недалеко». Богданова перезванивала и почти истерично отправляла ее во все пешие путешествия, какие могла придумать. А на язык Елена была очень остра.       Однако встретиться лицом к лицу им так и не удалось. Настя, скрепя сердце, убеждала себя, что это к лучшему — ничто не сможет отвлечь ее от работы; и все же глубокая, вскрывшаяся рана в сердце отчаянно болела, заставляя прокручивать паническую мысль: «Все может пойти не так. Ее убьют, в этот день или в другой, а я даже не смогу с ней сблизиться». Хакерша почти не спала — три часа тут, два часа там — и только чудом под названием «крепкое здоровье», которое помогало выносить конские дозы кофеина и стресс, жила. Лишь бы другую жизнь спасти.       Свадьбу назначили на субботу, двадцать девятое апреля. Настя перепроверяла дату и время по несколько раз на дню, боясь, что ее внимание слишком рассеялось. Но все было готово. Хакерша организовала себе полный доступ к системе безопасности ресторана и камерам наблюдения на территории, взломала пару рекламных стендов на соседних улицах, чтобы в случае чего привлечь внимание окружающих и полиции, а также отчиталась в уголовный розыск. Как и просила Эля, Настя не указывала на конкретное место и событие; оставила расплывчатую заявку, что наблюдает за подозреваемыми, которые, возможно, проходят по делу, — и что нашла упоминание зашифрованного адреса. Для убедительности она снова вышла на АК. С ним разговор прошел иначе: Настя почти слезно умоляла, чтобы он «сверху» надавил на Питер, а с пятницы в условленном районе дежурили патрульные машины.       «Чего ты кипишуешь, Настюха? Если тебя там не слушают, ты просто скажи, всех к стенке приставим!» — ободрял ее Саня.       — Не надо, — горько выдыхала Настя. — Но что-то ужасное готовится. Вам с этого может никакой пользы не быть, я честно скажу… Просто, пожалуйста, сделай, как говорю. Вдруг жизнь спасем.       Саня не отказал. Но и на будущее предупредил: это первая и последняя просьба такого рода на ближайшее время. Нет фактов — нет работы. Настя это и сама понимала.       Хакерша пообещала себе: после этой проклятой свадьбы она сделает то, что давно хотела. Ублюдка Вальку в числе первых выдавит из жизни за каждого замученного ребенка. За Льва. За Елену. А потом всех людей Системы, выше или ниже, какие еще останутся топтать землю, сожжет по очереди.       С этими мыслями и легла спать. До свадьбы — два дня; не заживет.