Близорукость

      

27.04. Четверг. Девичник

      Богданова сразу почувствовала, что Настя смысл слов «это ничего не значит» не поняла. Накануне Эля неожиданно спокойно рапортовала, что на другой стороне тихо. Валентин готовился к вторжению: запросил у юриста адрес и время торжества, снарядил ребят и казался уверенным в своих планах. Каждый участник процесса, убеждала себя Елена, смирился с судьбой. Кроме Насти. Этот элемент системы бунтовал и раскурочивал спокойствие Богдановой ломом: бескомпромиссно, быстро, навалившись всем весом. Явственно ощущался проклятый профессионализм хакерши, как и последствия разговоров с ней: Елене в голову полезли безобразные мысли, что ее кончина для Льва станет ударом не меньшим, чем потеря всех нажитых благ.       «Правильно ли? Нужно ли? Зачем я?» — приходили один за другим вопросы, но оставались без ответа. Богданова готова была признать: она окончательно запуталась — но менять что-то было уже слишком поздно. Валентин нависал неодолимой угрозой.       «Нет, в таких условиях самое верное решение — просто дожить свое. У Льва появился Антон. Возможно, это лучшее искупление моих грехов…»       Алена выполнила обещание, которое дала еще в Лесной симфонии; подарила Елене ее собственный праздник перед заплывом в семейную жизнь. Виновница торжества сначала отказывалась пускать бравую компанию домой, но Эля умудрилась договориться с Васькой и выпроводить его до самой свадьбы, а потом разболтала всем о наличии «пустой хаты» и «жениха в командировке». «Наколдовала», — нежно заводя глаза к потолку, оправдывалась она после.       Здесь Богдановой нечем было крыть. В четверг вечером подружка невесты собрала всех девушек, среди которых оказалась и Настя, в стерильном мире Елены. Торжество белого морозно приветствовало гостей, как и сама Богданова. Больше всего досталось Насте: Елена смерила ее долгим взглядом, прошипела сквозь зубы «мы же договаривались» и вежливо попросила чувствовать себя как дома. Та натянуто улыбнулась. Цветом лица хакерша сливалась со стеной, но подчеркнутые темными ресницами и нездоровой синевой глаза прожигали Елену насквозь. Вечер обещал быть отвратительным.       Попытки хозяйки спустить все на тормозах сгорали под нешуточным напором Алены. Девушка подготовилась настолько хорошо, что уже через час по ее прибытии стол был накрыт, бар пополнился двумя бутылками дорогого вина от Льва, на полу пестрили подарки, украшенные ленточками, блестками и цветными записками.       — Радуйся, Елена, что я по законам жанра не заказала нам стриптизера! — угрожала Алена.       — Что? Кто радоваться будет такому безобразию? — возмутилась Эля. — Тоже мне, угроза! Это потеря потерь! Ладно, заставим раздеваться Настю.       — Эля! — подала голос Елена, вжавшись в тревожно трепещущий на сквозняке тюль.       Кухня у Богдановой была небольшой, но компактной. Здесь поместилось все необходимое: круглый стол, четыре стула и гости, восседающие где придется. Алена скомандовала сначала есть, потом пить, потом баловаться.       — Ну что «Эля»? Ну что сразу я, не понимаю?       Алена хихикала, выставляя перед собравшимися последние закуски — грибы и консервацию — и раскладывая их по тарелкам:       — Ладно, нам и без мужчин хорошо. Будем делать девчачьи дела: масочки, ванночки. Красиво оденемся. У меня с собой фотик есть, можно и пофоткаться. Я ориентировалась на темперамент Елены. Выбрала что-то не слишком, но приятное.       — Ну ты во всем угадала, Аленка, — ядовито ухмыльнулась Эля. — Все лучшее для Ленки здесь. — Она пронзила хакершу ехидным взглядом, опершись локтями на стол. — Какая ты проницательная.       Настя с деланным непониманием выгнула брови.       — Ой, я и не такое могу!       Алена радовалась, что хоть кто-то ценит ее старания. Напряженно демонстрируя вышколенное дружелюбие, Богданова тихо присоединилась к похвалам. Гостей следовало пускать везде по правилам хорошего тона. Только вот, помимо платьев, в шкафу гардероба лежал пистолет, поддельные документы, фотографии, папка с делами, которую Елена собрала как бомбу замедленного действия, и отмытые деньги.       — А что, у Елены, наверное, — вдруг подала голос Настя, заметно ожившая после закусок, — и платье уже готово? Будет нам предварительный показ? Может, мы успеем еще все испортить и украсть невесту из-под венца?       Хитро прищурившись, она переглянулась со всеми. За столом в своей брутальной элегантной неряшливости хакерша напоминала лидера преступного подполья — киношного такого, из голливудских боевиков, непохожего на тех, которых Елена знала в реальности. Эля ухмыльнулась, откинувшись на спинку стула, и вальяжно закурила без разрешения хозяйки, но Богданова сразу поставила ей под руку пепельницу.       — Ой, давайте после свадьбы, а? Кто угодно, но после основного торжества! Перенесем роспись на конец? А то я столько ишачила, ну нечестно будет! — засмеялась Алена.       — Так не бывает, — хмыкнула Елена.       — Ладно, — Эля выдула облако дыма, — у нас есть шанс не только на платье поглядеть, но и выбрать Ленке одеяние для первой брачной ночи. Пускай пузатик сдохнет от разрыва яичка, как увидит.       — Да Эля!       Девушки переглянулись и захихикали, а Настя захохотала во всю глотку. Даже Елене вдруг стало легче. Алена умело подставляла под руку то еду, то вино. Впрочем, секундная заминка после шутки вскоре переросла в легкий ажиотаж: всем было по-настоящему слишком интересно, какое белье найдется в гардеробе у Елены.       — Да вы издеваетесь или нет, я понять не могу? — возмущалась Богданова, когда ее уже вытолкали в большую комнату, где располагались шкаф, кровать и удобные пуфы бордового цвета.       — Мы требуем зрелищ! Хлеб нам вежливо предоставила Алена, а ты, Богданова, давай-ка, показывай, что там у тебя в загашнике есть, — ухмылялась Эля, которой в комнате курить категорически не разрешили. — А Настенька наша сядет здесь. — Юрист втолкнула хакершу в пуф с силой, какой никто не ожидал от метра пятидесяти без шпильки. Елене показалось, что она просто подсекла Настю, ударив под колено — настолько тяжело та повалилась на шуршащую наполнителем огромную подушку. — И будет судействовать. По-моему, план хорош.       — Очень! — поддакивала Алена.       — Ну и я тоже не против, — беспомощно обозначила свое никому не интересное мнение хакерша, барахтаясь на поглотившем ее тощий зад пуфе в попытке устроиться удобнее. — Брось, Ленин, у тебя отлично получаются такие вещи. Дефиле в купальнике уже было... А Алена показала тебе мастер-класс тогда, в раздевалке. Время экзаменоваться по части шелка и кружев!       — Елена Денисовна, ну покажитесь. Вы такая красивая девушка. Вы же, наверное, еще не выбрали ничего. А я вам, кстати, собиралась подарить подвязку на ногу. Вот и время для подарков пришло, — восхищенно пищала Алена.       Елена бросила умоляющий взгляд на Настю, которая наконец уселась посреди комнаты по-королевски. За ней прятались ехидна-Эля и дурная от радости Алена.       «Ну пожалуйста, скажи, что не надо. Пожалуйста, не будь сукой!» — просила про себя Богданова.       — Никаких поблажек, Ленин, — Настя угрожающе улыбнулась в ответ на немые мольбы. — Давай. Мы же хотим твоему козлу всего наихудшего? Значит, сами поглядим на лучшее в твоей коллекции!       «Сука».       Какое-то время Елену все же пытались уговаривать. В конечном счете терпение первым делом вышло у Эли, которая, закатывая глаза, вызвалась искать у Богдановой лучшее сама. Стихийная энергия подруги разрушила идеальный порядок в шкафу: распахнув светлые двери (что впоследствии стали примерочной), Эля вывалила все вещевые контейнеры и начала раскопки.       Одежды у Елены было много. Белья — еще больше. И уже через пять минут оживленной болтовни, которую разводила Алена, спрашивая у Насти какие-то глупости, Богданова предстала перед собравшимися в исподнем.       — Лот первый, — тянула Эля слова, — наша прекрасная невеста в образе невинной душки. По мотивам восемнадцати лет, или когда там нормальные люди еще не…       Эля вытянула Богданову ближе. Неловко прикрывшись руками, по которым потом получила от подруги, Елена угрюмо смотрела на присутствующих. Грудь обнял бюстгальтер-балконет, украшенный кружевом по краям и на спинке, с имитацией прозрачной чашечки. Трусики ему в комплект были низкой посадки, закрывали безобразно мало и подчеркивали линию ягодиц. На шею Богдановой Эля прицепила чокер из белой атласной ленты, бедро обнимала\ лаконичная подвязка в тон, украшенная бантиком посередине. Эля растрепала Елену, разбив ее пучок и забросав волосы по плечам.       — Удивительно нежно! — отозвалась Алена. — Очень красиво! Но, мне кажется, не очень по характеру Елены… Она у нас спокойная, но не настолько.       — А мне кажется, это что-то из серии псевдоневинных ангелочков. — Настя чуть склонила голову на бок, покручивая пальцами колечко в губе. Елена даже на расстоянии чувствовала жар ее неосязаемых прикосновений, выражаемых лишь задумчивым, одновременно внимательным и расфокусированным взглядом. — Гляньте, она сейчас вся такая «мур-мур», а присмотришься — и видно, что девочка кокетничает. Это комплект с намеком. Для тех, кто любит развращать белых и пушистых. Но все равно для Ленина слишком безобидно…       Отчаянно пытаясь скрыть это, Богданова машинально громко сглотнула. Настин акцент становился еще отвратительнее, когда она, увлеченная, переставала контролировать речь. Слово «развращать» вибрировало, как урчание кота, а все буквы «т» внезапно отвратительно смягчились. Елена пропустила судорожный вдох, заметив, как расползлась ухмылка на лице Эли.       — А вы здесь у нас, гляжу, все эксперты. Особенно вот это вот черное харизматичное безобразие, — кивнула в сторону хакерши Эля. — Мне кажется, в наших рядах затесался шпион!       В следующий раз Елена показалась в корсете из кружева. Цветочная вышивка украшала бюст, живот и переднюю сторону трусиков, открытую спину пересекали бретели, а силуэт корсета повторял форму песочных часов. Елена неуверенно поправила декоративные перекрестные лямки на груди. Вырезы на боках подчеркивали талию, вшитый пояс поддерживал лаконичные чулки натурального цвета с угольной стрелкой сзади. Поворачиваться спиной Елена не хотела — боялась показать стринги. Боялась показать их Насте. Боялась выглядеть развратной в кружеве корсета, который не был прозрачным только из-за подкладок в лифе. Но от хакерши не получалось скрыться — ее прищур и движения головы из стороны в сторону ясно давали понять, что она очень хочет заглянуть туда, куда ее не пускали. В любопытстве была вся ее природа — это Богданова тоже поняла слишком хорошо.       — Ну а это вам как, товарищи эксперты? — уперла руки в бока Эля, посмеиваясь.       Настя выпрямилась струной, игнорируя шелестящий укор пуфа под собой, и стала похожа на готовую к броску кобру.       — Жених — эстет? Если нет, то этот лот выкупаю я, а он пошел к черту, — заявила хакерша, а затем заворчала: — Тупые мужланы в таких нарядах сразу смотрят только вниз, потому что им невдомек, как правильно и красиво снимать корсет — и зачем, и надо ли... К слову, а сзади как? Не жмись, Ленин, мы ведь должны все оценить!       — А что, мамзель еще не повернулась? — Эля строго посмотрела на Елену, а та вжала голову в плечи. Юрист развернула подругу сама. — Вот, — обвела она ладонями воздух поверх ягодиц. — Хорошо?       Богданова зашипела, засыпала проклятиями.       — Очень! — смущенно пискнула Алена, прикрыв глаза руками. — Даже слишком! Он такого не достоин, я думаю. Это если по любви…       — Он такого точно не достоин.       Голос Насти звучал натянуто. Она сыпала вердиктами, как настоящий судья, а сама взволнованно вертела в руках телефон и ревниво, жадно пожирала взглядом открытые Еленины бедра. Лишь через несколько мгновений хакерша вновь замурлыкала в извечном беззаботно-ироничном тоне:       — Но нужно отдать должное, задница у тебя что надо. С такой в стрингах не стыдно стоять...       — Настя! — резко развернулась Богданова, скрывая в глубине души ликование. Приятно было, что отстаивает, что ревнует, что… Но не хватало. Мало было этого Елене, чтобы довериться полностью. Мало, чтобы стать завоеванной. — Прекрати!       — А что «прекрати»? Правду? — усмехнулась Эля и отправила Богданову обратно на примерку одним толчком. — Гляньте-ка на нее, какая! Ей еще и комплименты не нравятся.       — Ну это Елена просто кокетничает, как всякая девушка, — смеялась Алена. — Чем больше возмущается, тем больше надо говорить.       Следующий выбор был лучшим, ведь сделан был Еленой лично: шелковый корсет ручной работы обнимал тело первой мгновенной прохладой. Богданова заказала его на один из праздников, когда ей зачем-то захотелось почувствовать себя дорогой и на секунду счастливой. Комбинация была создана, чтобы снять, быть приятной ладони, манить легкостью, подчеркивающей возбужденный жар тела. Ничего он не поддерживал, никакой практической функциональностью на обладал; просто роскошный материал, лаконичный фасон, приподнимающий грудь, редкое качественное кружево на поясе и чулках, на подвязке невесты. Молочный цвет ткани завершал картину, делая силуэт возвышенным. Богданова показалась из-за дверцы увереннее, повела бедрами, похвасталась перед всеми, но, главное, перед Настей.       — Входишь во вкус! — отреагировала Эля, но только Елена допустила мысль, что на этом ее мучения окончены и теперь ее не будут швырять из стороны в сторону, как юрист толкнула Богданову к Алене и хакерше. — Потрогайте, какая приятная ткань!       — О, действительно! — Алена осторожно погладила ленточку. — Прямо невероятная вещь.       И вот руку протянула Настя. Елена поймала себя на том, что задержала дыхание. Нет, хакерша не была такой же скромной, как Алена, даже при посторонних. Дают — бери. Сказано — сделано. Настина ладонь очертила силуэт на ребрах, пошла ниже, на талию, где ощупала кружево. Она внимательно изучила каждую деталь — и не прикоснулась лишь к коже. Только поблизости скользнула, как по острию ножа, когда поправила подвязку на бедре.       — И все это твой холоп Василий не сможет понять, — цокнула языком хакерша, подняв темный, туманный взгляд на Елену. — Слишком по-королевски. Ну, тебе под стать.       Она хитро и знающе улыбнулась, а затем уставилась глаза в глаза. То ли загипнотизировать хотела, то ли проникнуть в мысли и украсть какую-то из них, то ли сказать что-то… Настя умела смотреть так, что складывалось впечатление: она знает даже то, что ты от самой себя скрываешь. Все это напоминало телепатию. Богданова тонула в Настиных темных глазах, тонула в ее манере разговора, но поплывшую от нагревающейся атмосферы комнату пришлось остановить собственными силами.       — Что? Что так смотришь? Что-то не так?       — Думаю, что бы тебе еще пошло, — беззаботно бросила Настя. — И, мне кажется, идет тебе все. Ну, покажи остальное!       И Елена показывала, но на каждый комплект хакерша наперерез восторгам Алены и Эли находила, чем бы его забраковать. Этот романтичный — а мужик не романтик; тот откровенный — женишок бросится, как на мясо, и не подавится; третий снова слишком элегантный… Но вся ругань состояла из комплиментов! Складывалось ощущение, что хакерша всего лишь использовала ситуацию. Снова раздела Богданову и не давала спрятаться. Была ли это ревность, месть, наглость? Значило ли это, что хакерша таким образом показывала: она полностью владеет ситуацией и способна контролировать Елену даже против ее воли?       — Настенька, мне кажется, как судья вы лажа, — хохотнула Эля, допивая второй бокал вина и взбивая неожиданно свившиеся на волосах Алены косички свободной рукой. — И пользуетесь своими полномочиями в неправильных целях.       — Вот и я так думаю. Давай выбирай уже из того, что есть! — злилась Богданова. — А то выйду голая — будешь знать!       — Это очень сомнительная угроза, — закатила глаза юрист.       — Может, то, которое было третьим? Мне больше всего понравилось, — искала компромисс Алена.       Настя тяжело вздохнула — как будто бы кроме нее здесь никто не смыслил в нижнем белье.       — Ты же хочешь комбинировать темное и светлое, так? А, может, есть у тебя комплект… Который совершенно сливается с твоей кожей, но виден за счет контрастного темно-серого кружева? Высокие трусики и цветы по силуэту… — пальцы хакерши заскользили по воздуху, издалека вычерчивая на теле Елены витиеватые узоры. — На тебе должно выглядеть, как пепел на снегу.       — Настя, это же свадьба. Ты понимаешь, что первая брачная ночь всегда в белом? — медленно проговорила Богданова, чтобы не расплескать накопившееся раздражение. Но ничего не вышло: усталость, смущение, страх, жадность, сожаление о бесполезно потраченном времени — все это свалилось на плечи и грызло затылок.       — Да и вообще, откуда ты знаешь, что у меня есть подобный комплект? — зло продолжала Елена. Эля аккуратно отставила бокал в сторону. — Ты опять где-то залезла, да? Почему ты постоянно вторгаешься в мою личную жизнь, но…!       «Но не остаешься там», — отчаянно забилось внутри. «А зачем оставаться, если ты скоро сдохнешь?» — вовремя выскочило ядовитое осознание, и Елена сжала кулаки, ощущая, как наполняются слезами глаза.       — А что «но»? — неожиданно жестко переспросила Настя.       Даже сквозь эмоции Богданова слышала, что и хакерша держится на пределе. В повисшей вокруг тишине ее хрипловатый голос звучал как рубящие удары тяжелого стального лезвия, а оттененные синяками, красноватые от напряжения глаза не ласкали взглядом, а словно пытались пробить череп раньше времени.       — Ты вольна выбирать, что хочешь. На хрен тебе сдались какие-то традиции, если у тебя этой брачной ночи в постели с ним и не будет, Ленин?       Богданова опешила. А ведь, действительно, ни одной брачной ночи у них и быть не может… Елена погибнет раньше от пистолета, отравления, или Валентин ее придушит собственными руками. Она сотни раз рисовала в воображении то, как это может быть, но никогда не слышала со стороны. А когда услышала — душу прострелило насквозь.       — Да как ты смеешь… Ты же знаешь, Настя! — всхлипнула Богданова. Она бы бросилась на хакершу с кулаками, но хватило ее только на то, чтобы сдержать рвущиеся наружу рыдания и убежать в ванную. В струях холодной воды потонуло Элино стальное «Да ты охренела, что ли?» и какая-то возня.       Богдановой потребовалось много времени, чтобы восстановить душевное равновесие. Она накинула на плечи шелковый халат, и перед тем, как выключить воду и выйти, прижалась ухом к двери. С той стороны Алена грустно отчитывалась Лехе по телефону, что пока девичник не удается. Потом она ушла (наверное, на балкон), а Елена расслышала тихий, но злой шепот юриста и даже не узнала в нем обычно вольный и игривый тон подруги. Он доносился с кухни:       — Ты ее мучаешь только. Почему не рассказать ей все? Ты понимаешь, какой она стресс переживает, Настя? А еще ты со своим поганым языком.       В ответ Эле вывалилось нечто яростное, но прерывистое и нечленораздельное на английском — Настя казалась не менее злой, в ее тоне читалось несдерживаемое напряжение. После она на секунду замолчала перед тем как снова зазвучать:       — Я сказал так, как есть. Не будет брачной ночи, не будет никаких смертей, и сдохнуть мне там же, если окажется иначе... Я знаю, я все знаю, Эля, и именно поэтому я не могу смотреть на то, как она позволяет такому просто происходить... Даже в мелочах! Не могу! Думаешь, мне не страшно?! Так и я, сука, не железобетонный!       — Да, но говорить смертнику, что после завтрака кина не будет, у тебя же титры — это вообще! — зашипела Эля. — Я все понимаю. Но ты не даешь ей никаких гарантий, блин. А если бы все сказано было, если бы никаких секретов, то и доверилась бы она тебе. Понимаешь? Идиот ты. Как все мужики, идиот. Почему не расскажешь, твою мать? Для этого все было сделано!       — Я не даю гарантий? Я дал их все! Все, что я могу гарантировать — это что она под моей защитой. Здесь. Сейчас. Все остальное не имеет значения, — оборвала Настя. — И смысла никакого нет. Она испугается только сильнее, вот и все. Может, разочаруется, потому что, сука, поздно. Давно уже поздно. Ты знаешь, как она отреагировала на то, что ты ее в это окунула? Я знаю. Она не верит, Эля. В то, что я что-то смогу изменить. А я со всякими работал. Здесь уже надо молча дело делать, а не сказки рассказывать.       — Она не верит, потому что не знает! Ничего не поздно, пока все живы. Ой, все! Тупой и еще тупее, серьезно!       Шум, шаги. Елена оторвалась от двери и аккуратно отошла обратно к раковине, где из крана хлестала вода. В голове роились мысли, какие-то выводы истошно лезли из всех щелей, но ни один из них Богданова не смогла воспринять и осознать. Прочувствовать. Испуганно колотилось сердце в груди, а Елена даже не могла точно оценить причины. Только щелкали секунды по виску, отсчитывая два проклятых дня.       Конец девичника в четверг сложно было назвать безобидным. Кое-как Эля с Аленой помирили Настю с Еленой, но покоя в сердце это не принесло. Даже когда эмоции хакерши сменили вектор и гнев обратился чувством вины.       Весь вечер Настя просила прощения. Она не валила Елену сообщениями — писала с перерывами, но помногу, порой начинала вновь ругаться из-за того, что Богданова не отвечала, однако всякий раз возвращалась к мольбам.       «Верь мне, — просила она, как и раньше, еще в «Лесной симфонии». — Даже если ты меня ненавидишь, дай мне шанс. Последний. Я могу тебя защитить, Ленин, я помогу тебе, просто будь рядом со мной. Если все получится, можешь убрать меня, уволить, что хочешь — только сейчас, именно сейчас, ты должна меня принять. Это все серьезно. И с самого начала было серьезно».       Сообщение от Насти пришло даже глубокой ночью. Оно было коротким — будто хакерша за день выжала из себя лимит слов и осталось всего ничего, чтобы выразить спрессованную, звенящую, непонятную Елене эмоцию:       «Я не потеряю тебя снова».       Наутро она умолкла.       «Снова?»       

28–29.04. Мошенница

      Последний день перед торжеством показался Богдановой адом. Елена больше не отвечала Насте и старалась даже не смотреть на приходящие сообщения, ведь каждое из них разбивало ее сердце: Настя — своими мольбами о прощении и странным несбыточными обещаниями, которые бередили еще живые мечты, Антон и его компания — неуместными поздравлениями. Елена желала сгинуть, лечь и уснуть, подобно выдуманной красавице, дождаться лучших времен. Но где сказки, а где Богданова?       Васька издевался, тянул Елену за руки, швырял по стенам. Он тоже обещал многое, но ничего из этого не хотелось воплощать в жизнь.       — Отрываешься, сволочь, за дни без меня? — змеей шипела Богданова, вытирая немые слезы с щек.       — Ты даже не представляешь, на что я способен.       Кем бы себя ни мнил горе-жених, а сбежать от реальности не могли они оба: то соседка постучится поздравить, то Алена нагрянет проверить настрой невесты. В конце концов, Васька не выдержал и ушел сам, чтобы «не прибить никого». Богданова вздохнула с облегчением, как вдруг звонок в дверь, курьер и «здравствуйте, для вас». Елена удивилась, но приняла доставку.       Этот букет был не такой большой и пышный, какие, извиняясь, дарил Горячев, но собранный с точным пониманием — кому он должен быть подарен. Любимые Еленины тюльпаны, смесь нежно-розовых и белоснежных бутонов, укутались в легкую светлую сетку, перевязанную золотистой лентой. Руки дрогнули, принимая цветы, и дрожали до тех пор, пока поток слез не иссяк.       Между изящных бутонов пряталась небольшая свернутая бумажка, маскирующаяся под один из них.       «Я присматриваю за тобой, Принцесса. У меня все готово. Обещай мне остаться живой — и идти за теми, кто хочет этого. Тогда, клянусь, мы наконец встретимся.       P. S. Пускай завтра твои стрелки будут самыми острыми».       Это была первая свадьба Елены. Говорят, что нет времени волшебнее: праздник женского тщеславия, ликования, счастья, наигранного до рези в почке. Праздник, в который восхваляют молодость, прикрывая ее высокопарными фразами про «любовь до гроба», «хорошо смотритесь вместе», «у вас будут красивые дети». Невеста обязана быть ослепительной, превосходной, запредельной, должна улыбаться и нести букет, чтобы бросить его после завистливым подружкам. Богданова искала глазами объявление, щит с рекламой или, в конце концов, записку: «Несчастным не входить». Но ничего, указывающего на ее несоответствие действительности, рядом не было, кроме чернеющей на фоне белого убранства Насти. Богданова не могла скрыть радости от ее присутствия, как и унять бушевавшего нутра. Сердце умывалось кровью. Душа скрипела, словно тонущий корабль, холодела и срывалась вниз, болезненно разбиваясь о ребра. Память выжигали образы предсмертных писем с объяснениями, которые Богданова оставила у юриста вместе с завещаниями. А Васька, что коршун, ощутивший запах слабости, начал отчаянно клевать. То ткнет, то схватит так, что от боли у Богдановой сводило зубы, то скажет неприятно.       Елена не сопротивлялась ни отвратительным манерам жениха, ни удивлению гостей, ни собственной судьбе, которая именно в сложный день и час послала ей внезапно похорошевшую Настю, ни неожиданно радостной подруге. Эля зубоскалила Ваське так, словно в могилу провожала не родного человека, а осточертевшего козла. Богданова мазнула взглядом по Льву, который появился около нее и вырвал руку из цепкой хватки.       «Еще раз так, и я пересчитаю тебе все зубы», — зашипел тот, и Елена уперлась взглядом брату за спину, а там ее самый страшный ночной кошмар восседал на стуле в отвратительном костюме графитового цвета.       Реальность сломалась и покрошилась на пол осколками хрусталя. Елена начала отсчитывать последние минуты, сжимая складки платья. Мир медленно угасал, в бежевые скатерти впитывалась серое дыхание могилы. Богданова знала, как обернется Багратионов, вцепившийся мертвым изучающим взглядом в Антона. Она знала, когда сменится вектор событий с ровного напряжения на истерические пинки по всему живому. Она знала, что скажет Васька и что будет оружием против нее — четыре года оплаченных отношений, секс, возможная беременность. Не догадывался Валентин, что Елена знала немного больше. Двойной агент юрист — щит, чтобы тот разыграл сценарий, в ходе которого из продажной суки Богданова превратилась бы в мученицу — лучший макияж для смерти. Елене он был к лицу. Прикрывал ее черную-черную душу.       «Мне платили все четыре года», — тянул Васька настолько мерзко, что виднелось просачивающееся сквозь раздувшиеся ноздри и покрасневшие белки удовольствие. Богданова, как и планировалась, подбитая новостью, упала коленями на пол. На деле светлый паркет, а казалось — расшатанные доски эшафота.       Взгляд зацепился за Элю, которая неожиданно бойко играла испуганную овечку, хотя выгоднее было показать ее тайное лицо. Отчим прошел мимо, и Богданова увидела, что при себе у него нет никакого оружия, кроме проклятой трости, своим шагом разбивающей сознание Богдановой.       Реальность трещала по швам. Вера в хорошее пропала вместе с жаждой освобождения, что жгла пуще страха смерти. В объятиях Антона, который опрометчиво поспешил на помощь, Елена потерялась. Неизвестность стреляла в затылок. Все пошло не по плану. Свет померк.       

***

      Богданов затаскал сестру по врачам после свадьбы, пытаясь максимально точно оценить ее физическое и психическое состояние. Он не жалел ни денег, ни сил, а сама Елена, мертвецки бледная и немая, не способна была ему сопротивляться. Все старались облегчить боль несостоявшейся невесты, но мало кто знал насколько глубока нанесенная рана. И только Эля, тенью следовавшая за боевой подругой, с горечью смотрела на ее опущенные плечи, да еще Настя крепко держала за руки все время, что находилась рядом. Богданова вряд ли заметила, в какой момент она вдруг исчезла. Не заметил, казалось, никто.       Когда хакерша вернулась в палату, в больнице уже объявили отбой. Богданову оставили в стационаре на несколько дней, чтобы не ошибиться в прогнозах. Елена, опоенная успокоительными, крепко уснула — так сказал врач. Но как бы он ни убеждал Настю, что зря она пытается прорваться в отделение, та все равно пробила себе дорогу.       Наконец они остались наедине. После всех кошмаров, страшного унижения, которое и без стрельбы уподобилось пуле в висок, Настя впервые позволила себе выдохнуть. Воздух был горьким, пропитанным спиртом, лекарствами, окварцованным и, в конце концов, просто слишком тяжелым, чтобы наслаждаться им. Но, наверное, только такой мог очистить и тело, и душу.       — Ну, видишь, я же не обманула… — тихо произнесла Настя, легко улыбнувшись, и приблизилась к постели. Одного взгляда на Елену хватило, чтобы адресованная в никуда улыбка угасла. Если бы хакерша не знала, что Богданова жива, спутала бы ее с мертвой. Бледное, совершенно бесцветное в полумраке чистое лицо, тронутое тенями страшного изнеможения, иссушенные солью слез веки, гладкий, неестественный покой… Настя присела на стул рядом и украла с края постели свободную от капельницы руку, бережно, чтобы не разбудить и не испугать, сжав в своей. Она была ледяной. Лишь где-то глубоко-глубоко внутри под грубыми шрамами ощущалось тепло.       — Ты прямо как Белоснежка или Спящая Царевна… — горько усмехнулась Настя, потупив взгляд.       Она бездумно разглаживала пальцами ажурные, успевшие полюбиться шероховатости на коже. Вот ее природа — шутить даже для себя, лишь бы прикрыть бурю внутри. Раньше это действовало подобно хорошему обезболивающему, но теперь самой хакерше казалось нелепым, как федеральное телевидение: там тоже политические и социальные драмы превращали в трагикомедии глупых ток шоу, а настоящие бедствия прятали за тоннами бытовухи и новостями из-за рубежа. От всего этого не было легче проглотить подступивший к горлу ком. Не утолял смех мучительную пустоту. Оттого фарс нет-нет да превращался в злую правду.       — Тебе бы принца, который разбудит поцелуем, да, Ленин? Жаль только, единственного забрал твой брат…       Настя стиснула челюсти, крепясь. Существовали в мире люди, которые не смыкали глаз, когда спали все вокруг, которые держали голову в холоде, пока иные не скрывали чувств, которые выступали живым щитом впереди остальных, неважно, будучи более сильными или слабыми. Хакерша хотела бы относить себя к таким, но именно в эту минуту что-то разорвалось внутри. Она уронила голову, прижав Еленины пальцы ко лбу.       — Пожалуйста, прости меня.       Глаза стали влажными, и Настя крепче стиснула узкую ладонь в своей. Она тихо шипела сквозь сжатые зубы, пыталась себя угомонить, но все одно не могла сдержать дрожи.       — Прости, что не осмелилась подойти к тебе тогда, в первый раз… — шептала она, исступленно покачиваясь и тиская Еленину руку. — Преследовала так долго — и ничего не сделала… И что, когда ты исчезла, не успела найти и поймать тебя — прости… Прости, что не открылась тебе раньше. Что не смогла дать причин доверять... Ты же была мне дорога — так давно дорога настолько сильно… А я… Я работала. Я думала, у меня столько возможностей тогда… И все работала, работала… И потом работала… Словно это работы могла что-то исправить. Ты меня Рыцарем назвала — и что? Я только для тебя им и стала… Чтобы ты считала так. Чтобы думала, что я сильнее. А на самом деле — какой из меня Рыцарь? Так, мошенница… Ты меня мошенницей и считала. Сторонилась… Я же только болтать и умею, Ленин. Болтать, пыль пускать… Взламывать, воровать, вынюхивать… Прятаться. Сбегать. А что тебе-то с того, что я от тебя спрячусь? Будто бы и не было твоего Рыцаря… И даже спас тебя наконец не он, а какая-то дылда… Прости… Что тебе пришлось все это снова… Shit!       Настя редко отстранилась и отвернула лицо в сторону, шмыгая носом. Она зажмурилась и задержала дыхание, чтобы проглотить ненужные эмоции с глупой исповедью, и утерла рукавом балахона слезы. Но сколько бы она ни сжимала переносицу, сколько бы ни молчала — ее продолжало тошнить от собственной лжи и старых, прогнивших сожалений. Хакерша ссутулилась, согнулась в две погибели, сдавшись. И мольбы свои отпустила до последней капли:       — Прости меня, Принцесса, за то, что не оказался рядом… Прости, что был с тобой… так холоден… Прости… Прости… Что пытался не любить тебя…       Но Елена оставалась глуха к мольбам. Она молчала, лежа с сомкнутыми веками, и дышала ровно и спокойно. Сегодня сон не был для Спящей Красавицы проклятием. Настя и сама бы с радостью уснула здесь же, головой на ее груди — но и того, что она имела, было, пожалуй, слишком много.       Хакерша пробыла рядом, на своем посту, почти до полуночи — именно тогда в дверях появилась медсестра и одним суровым взглядом потребовала покинуть палату. Слезы к тому времени совсем высохли — и лишь глаза жгло по-прежнему.       — Я борюсь за тебя, Ленин, — шепнула Настя напоследок. — Мы все будем бороться. И победим.