Близорукость

      

29–30.04. Очищение

      — Ноги подними, — фыркнула Богданова на Элю.       Елену выписали через сутки интенсивной терапии, в которую вошли капельницы, витамины и всевозможная диагностика. Вернувшись домой, Богданова спешила вымести труху прошлой жизни: три раза помытый пол, надраенная посуда с серьезнейшей дезинфекцией, перевернутые вещи, документы, ключи… Елена не оставила даже жалкой бумажки от несостоявшегося мужа. Сожгла бы на ритуальном костре, да близким, а особенно Льву, не понять. Брат бы точно отправил Елену обратно в белые палаты, едва заприметив неуемное желание очистить квартиру до стерильности.       — Господи, блондинка, успокойся уже, пожалуйста… А то мне кажется, что я слышу, как на твой хрустальный пол падает мой волос, — хихикала Эля под нос, забросив ноги на круглый стол.       Они почти не разговаривали о произошедшем. Елене удалось узнать единственное — Валентин не прикончил ее только потому, что рядом по какому-то заданию ошивалась полиция. В голове, конечно, скомканные слова подруги и странные Настины признания, которые Елена слышала сквозь сон, сложились в понятную картину — кто с кем спелся, гадать не приходилось. Однако ясно было и то, что после случившегося хакерша выводила круги возле Елены вовсе не в тандеме с Элей. Особенно когда одним из пропахших бытовой химией вечеров раздался звонок. Эля подскочила прежде, чем Богданова смогла сложить в голове: именно ее подзывает домофонная трубка.       — Ты сидишь и не двигаешься. Лев не предупреждал, так что это не он. Сейчас ты отдыхаешь, Ленка, — скомандовала юрист, а затем отправилась отвечать настойчивому незваному гостю.       — Кто? — строго спросила брюнетка, накручивая на палец кудрявый провод. Ответ Эля слушала подозрительно долго, не открывая — будто тот, кто ждал у крыльца, напрашивался не в гости, а пытался объясниться.       — Нет. Не сейчас. Сейчас она не в состоянии слушать даже тебя. Нужно ждать, тебе же сказали. Сиди и жди.       Юрист аккуратно обходила имя и любые крохи отличия в разговоре, как настоящий шпион. Елена подошла ближе, зацепившись за косяк кухни. Еще один шаг — и Эля бы устроила диверсию, сбросив звонок; но расслышать все равно ничего не удавалось. Богданова догадывалась, что это Настя. В голове разбухли воспоминания, откровения и внезапное осознание. «Ты называла меня Рыцарь», — говорила Настя, когда Богданова на грани реальности и сна удерживалась силами лекарств. Может, ей все это приснилось? Может, она выдавала желаемое за действительное?       Из трубки еще несколько секунд доносились обрывочные и поспешные увещевания, прежде чем Эля ответила очередным строгим: «Извини, но правда не стоит. Давай потом, иди домой», — и бросила трубку. Елена затравленно посмотрела на подругу, но не смогла возразить. Ей тоже нечего сказать ни своему Рыцарю, ни Насте. Ее вообще не должно было быть.       

30.04. Воскресенье. Воссоединение

      Внезапно абсолютно опустевшая, словно кратер от так и не спущенной пули, жизнь Богдановой заполнилась простыми бытовыми заботами. Они, как рой мошек — квартиру в летний вечер, забивали мысли, отнимали время, силы и заставляли крепче спать по ночам от усталости. Но скоро наркотик кончился: идеальная чистота холодно смотрела на Богданову пустыми глазницами. Эля не заполняла звенящую боль. Зализывала раны, но не могла унять тоски, опустошенности…       «Упущенности», — думала Елена.       Лев воевал на своей войне и не позволял сестре рвануть в бой снова, а без этого, казалось, у Елены больше ничего и нет. Совсем ничего.       За чистотой вернулись и воспоминания. Выскрести от мусора внутренности черепной коробки никто еще не сумел без летальных последствий, а лишенная работы и деятельности Богданова осталась один на один с призраками и собственным отражением. Они оказались требовательными, до зеленых чертей обиженными, злыми и кусачими. Елена завыла вьюгой уже спустя десяток часов единения. Вернувшаяся Эля обнаружила подругу пьяной, беспомощной и плачущей. Снова плачущей. Елене казалось, что за этот месяц она выжала из организма буквально всю жидкость и вот-вот скукожится, как сушеный финик.       — Он сказал…. Он просил прощения, что пытался не любить меня, — всхлипнула Богданова, когда Эля почти потеряла всякую надежду добиться от Елены ответов.       — Тьфу, ты, блин! Из-за Насти, что ли?       — Я не спала… Я ничего не ответила, понимаешь? Я упустила просто все шансы в этой ебаной жизни! Просто все!       — Да вы потом поговорите, и все нормально будет.       — Не будет, — качала головой Богданова, прижимаясь лихорадочно горячим лбом к холодному боку бутылки.       Эля пыталась еще какое-то время урезонить Елену, но все было тщетно. Тогда, закатывая глаза и вздыхая, юрист вытянула из рук подруги телефон, над перепиской в которой та лила слезы, и принялась что-то печатать.       — Как вы меня обе задолбали, серьезно… Слов нет просто. Ладно, щас все будет, блонда. Пока ты тупишь, я все решу.       Эля вбилась пальцем в кнопку «отправить» на дисплее и хитро ухмыльнулась.       — Что ты сделала? — насторожилась Елена, но едва ли справилась с истерикой.       — Просто сказала правду.       Богданова округлила красные глаза и вырвала из рук Эли мобильный, но было уже поздно. В переписке с Настей висело пронзительно честное признание, которое Богданова так и не смогла произнести: «Приезжай, пожалуйста. Я не могу без тебя жить».       Настя, хранившая терпеливое молчание, как контактная мина, взорвалась, стоило к ней прикоснуться. Спустя считаные секунды прилетел ответ: «Два часа. Жди», — и даже скорее обещанного хакерша стояла у двери квартиры.       Эля ушла незадолго до ее появления. В глазок Елена увидела Настю — она приблизилась к входу в извечном черном балахоне и пальто поверх, да еще с набитой спортивной сумкой и рюкзаком за плечами. Если это и впрямь был Рыцарь, то он приготовился к походу и штурму, как полагается. И звонок звучал, что колокол, призывающий на войну. Конечно же, не друг с другом. Самые страшные черти всегда жили ближе к телу — в уме и сердце.       Богданова дала себе время до второго звонка, наблюдая за хакершей внимательно и тихо, словно та могла в одно мгновение обратиться в злейшего врага. Но ни через секунду, ни через две — ничего не изменилось. Повернулся ключ… С грохотом сдвинулся засов, поддалась тихо ручка.       Богданова судорожно вздохнула — Настя буквально вынесла открывшуюся дверь, налетела, умыв запахом питерской сырости… Она крепко прижимала Елену к себе одеревеневшей рукой: тяжелая сумка с плеча упала на локоть. Ледяная ладонь исступленно гладила по голове и спине.       — Ленин… — только и выдохнула Настя, не найдя иных слов, чтобы выразить накипевшее за эти дни — и месяцы, и годы.       Болезненно сжалось все внутри от страха и сомнений. Поразительно, как сложно Елене было принимать в свою жизнь хорошее: открывать двери и пускать за порог образы прошлого, чтобы позволить им хозяйничать в настоящем. Елена смущенно потупилась, осознавая, что еще и встречает этот образ без острых стрелок и уничижительного взгляда-щита.       За спиной Насти сквозняк захлопнул тяжелую металлическую дверь.       — Эля ушла. Не знаю, куда, — выдавила Елена первое, что пришло ей на ум, и тут же осеклась. Нет, другое нужно было говорить в пронзительную минуту, но мозг подсовывал идиотские варианты, словно за этой мишурой удалось бы скрыться. — Дверь надо запереть, — выпуталась из объятий Богданова, — Сумку оставь, я…       — Эля меня встретила… И, возможно, не ушла далеко, — Настя потупила взгляд и сморщилась в ухмылке, сбрасывая на пол вещи. Она казалась одновременно сбитой с толку и успокоенной обыкновенностью их встречи. — Ты с ней как за каменной стеной, видимо. С прикрытым тылом — это уж точно.       Хакерша на секунду замолчала и запнулась, пока Богданова медленно закрывала дверь на все замки. Потом Настин взгляд резко стал тяжелым и отчаянным. Она не торопилась раздеваться и с усилием растирала замерзшие на ветру ладони, а когда, собравшись с духом, заговорила снова, голос напряженно дрожал:       — Послушай, Ленин… Я тебе должна что-то сказать. У меня вот вещи… Если ты не захочешь меня видеть, я пойму и уйду туда же, откуда пришла. Но сначала я должна тебе объяснить... Потому что я… обещал, — она резко вздохнула, как только воздух в легких закончился от нервного непрерывного говорения. — Можно я пройду?       — Нет.       Елена плотнее укуталась в теплый белый спортивный костюм. Мгновение тишины оборвал нервный Настин глоток.       — Точнее, не надо… Если ты хочешь сказать, что прочитал слово «приезжай» как «переезжай» — это я уже вижу. Если про то, что ты Рыцарь… И что мы с тобой уже не первый год вместе, оказывается, — Богданова осеклась и закусила губу. Неправильное она подобрала слово. — Не первый год рядом — это тоже… Правда же? Я слышала все, Настя…       Елена нашла смелость взглянуть хакерше в лицо и прямо в глаза. Обнаженные руки сами потянулись и стиснули черное пальто.       — Правда?       Настя вздрогнула и бегло облизала пересохшие губы. Она двигалась теперь медленно, казалось, даже думала медленно. Или это Елене после побега от смерти изменяло само время? Но ответ был — глухой и твердый:       — Правда.       Елена уже получала это утверждение не единожды за последние несколько дней, но только теперь поверила окончательно, смотря в темные уставшие глаза. Реальность оставила ее снова, а в следующий момент Богданова нашла себя отчаянно прижавшейся к хакерше. Их дыхания сомкнулись, как и губы после долгого иссушающего ожидания. Елена еще никого никогда не обнимала ладонями в поцелуе, но сегодня руки тянулись за запретными прикосновениями: трогали щеки, затылок, жесткие, как сама хакерша, дреды; пальцы цеплялись за пальто и тянули его с Насти. Чувства взорвались, приумноженные десятилетним ожиданием, благодарностью и скорбью — они не могли больше таиться только у Елены за душой, и Богданова безумно сминала чужие губы своими, не позволяя ни себе, ни Рыцарю вздохнуть.       Настя кипела. Дрожала. Камень, из которого она была сделана, в который была закована, трескался под напором воды-слез. Кокон опадал, а под его сколами расцветали тепло и нежность. Хакерша обнимала Богданову — Рыцарь обнимал свою Принцессу — крепче, чем когда-либо. Это было достойно маленькой вечности даже у дверей в прихожей.       — Я тебя люблю... — прорвалось в поцелуе. Это Настя шептала в губы, тратя секунды, отведенные на вдох. — Правда люблю…       — Сильно? — спрашивала Богданова перед тем, как вновь и вновь прильнуть к хакерше. — Насколько?       — Сильно. Так, что десять лет забыть тебя не мог ни на секунду. Так, что во второй раз все свои правила нарушил. — Настя шмыгнула носом и скользнула ладонью по Елениным волосам. Пальцы непроизвольно сжимались, небольно дергали за прядки. Во взгляде хакерши под соленой влагой закалялась сталь. — Что, когда мы все стояли там, хотелось броситься и сломать этим ублюдкам шеи голыми руками — за то, что они сделали с тобой… Ничего, Ленин… Ты знаешь, они проплатились, сволочи, и все видеонаблюдение просто выключили на месте. Не получится на них объявить охоту так быстро, как хотелось бы… Но я их морды запомнила. И номера тачек со стоянки, может, будут. У нас есть время, я весь город переверну, если потребуется. Сейчас это легче — следить… Ты еще плюнешь во все эти рожи. А потом мы вместе уедем, как я говорил, помнишь? Все это закончится, и мы сможем отдохнуть. Все будет по-другому… Как должно быть у Принцессы.       — Фу, — сморщилась Елена, пряча под этим почти что детский восторг от обещаний, но, главное, от попыток защитить. — Ну что опять о работе? Серьезно, Настя, твою мать, мы только встретились, только это вот все раскрутилось, и тут ты мне начинаешь загонять… Надо поднять меня на руки, отнести в кровать, ну!       — Это не о работе, а о тебе, — смущенно пробормотала хакерша, однако исправилась быстро.       Богданова и пискнуть не успела, как вдруг с неожиданной легкостью оторвалась от пола и оказалась в крепких жилистых руках своего Рыцаря, стоило ему сбросить пальто и разогнуться после развязывания шнурков на ботинках.       — Командуй, Принцесса, — привычно ухмыльнулась Настя — и непривычно собственнически поцеловала Елену в висок. — Какая дверь?       — Левая! — скомандовала Богданова, вцепившись плечи покрепче и мотая ногами. Странная эйфория захлестнула ее с головой и лишила опоры. — Ты сильная… А так и не скажешь.       — Я же Рыцарь, Ленин, — улыбнулась Настя, заворачивая. — Конечно, до наших парней мне далеко… Самое главное, чтобы было удобно прекрасной Принцессе, а кулак метко и крепко бил врагу в челюсть.       Под ногами хакерши едва слышно заскрипел паркет спальни, и через пару мгновений Елена обнаружила себя в постели. Настя присела рядом на пол, сложив руки возле подушки и умостив на них подбородок. Она глядела преданно и влюбленно, как большой черный пес. Богданова не удержалась от еще одного прикосновения к дредам и, едва уловимого, — к щеке.       — Кстати, я не собирался к тебе переезжать… Ну, вот так вот бесцеремонно, — пробормотала хакерша, виновато опуская взгляд на примятое одеяло. — Просто меня попросили освободить квартиру, а твое сообщение пришло, когда я был в дороге к Владу, чтобы переночевать у него. Это как-то само вышло… Поэтому, если ты отправишь меня искать жилье дальше, я не обижусь. Из-за всего этого… В частности, из-за моего режима секретности у нас даже свиданий не было. И вообще я, считай, официально бомж. По всем законам жанра я не гожусь на роль того, отношения с кем могли дойти до стадии «жить вместе». Но, — она смешливо сощурилась, — я могу постараться навязаться на выходные, а там, может быть, ты согласишься сдавать мне комнату или просто приютишь из жалости…       — Ну, у меня есть в замке одна лишняя комната, конечно, — улыбнулась Богданова, игнорируя все лишние подробности Настиной жизни. — Но я очень дорого беру за аренду. А еще у меня только одна кровать, а на полу спать нельзя… и сидеть, кстати, тоже, — с давлением произнесла Елена, отодвинувшись от края и потянув хакершу за дред. Настя была дикой, как и любой приверженец мира сетей и темных искусств современности, поэтому ее приходилось направлять. Ей было неловко? Стыдно? Непривычно? Елене самой — ничуть не лучше.       — Но у тебя теплые полы, — запротестовала Настя, забираясь на кровать. Она действительно выглядела стесненной — насколько стесненным может быть единственное чернильное пятно в окружении совершенной белизны. Это угадывалось в позе, хотя руками хакерша все так же собственнически, нежно и свободно позволяла себе прикасаться к Богдановой. — И, если честно, у тебя здесь все так сверкает чистотой, я боюсь что-либо трогать… Я же с улицы, Ленин. Может быть, мне стоит переодеться в чистое? А заодно под твоим чутким руководством принять душ с дороги и принести что-нибудь сюда для нас… Хочешь чего-нибудь? Заказать поесть? Выпить? Или лучше твой фирменный кофе?       — Я постираю все. Не надо. Можешь пачкать все сколько угодно, я только скажу спасибо. Не стесняйся. Правда. Меня не пускают на работу, так что…       Богданова усмехнулась. Ей было сложно признаться, как выворачивало почти физически тело от желания тактильности. Ей хотелось лежать и чувствовать объятия. Трогать и быть натроганной. Вместе с тем стало страшно, что на самом деле они не сойдутся с Настей характерами, поэтому Елена поспешила оправдаться:       — Я вообще не маньячка по поводу уборки, если что. Я это делаю только тогда, когда нервничаю… А хочу… Тебя хочу. Потом могу и кофе сварить, и поесть приготовить, — Елена прикусила губу, стиснув пальцами на ногах теплый плед как раз кофейного цвета.       — Ленин, тогда я тебе тоже признаюсь: и я так скромничаю, только когда нервничаю, — Настя хихикнула, потом хотела было что-то сказать в ответ — но тут же зависла с приоткрытым ртом и занесенной рукой. Итогом стало ее задумчивое «хм» и прилегшая на бедро Богдановой ладонь. Хакерша осталась озадаченной и, пожалуй, даже немного встревоженной — будто услышала что-то, чего точно не ожидала именно в эту минуту. — Хочешь сначала... меня?       — Да. А что, нельзя? Или ты против? — удивилась Елена. — Ну, если ты о том, что ты с улицы — то я же не имею в виду прямо здесь и сейчас…       Настя мотнула головой и нервно засмеялась, схватившись пальцами за свои дреды. Она беспокойно наглаживала их, а вместе с этим внимательнее всматривалась в глаза Богдановой. Так, как обычно это делают иностранцы, столкнувшиеся с трудностями в понимании незнакомого языка и пытающиеся по губам и жестам прочитать смысл сказанного.       — Ленин, я чувствую себя ужасно глупо, но ты с таким жалобным и напуганным видом предлагаешь мне все же в душ и… вообще не одеваться, чтобы?.. — одна облизала губы и выдохнула. Настин взгляд неловко бегал от лица ниже, на грудь, и обратно. — В смысле, не подумай, что ты перестала меня привлекать — нет, просто я не ожидал, что…       — В смысле, с жалобным и напуганным? Я пытаюсь быть милой! — хлопнула Богданова Настю по плечу со злости, а потом закрыла лицо руками. — Это потому что без макияжа и стрелок… Что ты не ожидал? — выглянула Елена из укрытия.       — Нет! Просто мне еще никто никогда не предлагал заняться сексом… Так внезапно и невинно! Этого и не ожидал! — Настя всплеснула руками и подскочила с кровати — но в следующую же секунду согнулась над ней, обняв Еленино лицо. Дыхание хакерши опалило губы. — Ты сумасшедшая, Ленин…       — Да Настя, блин, я не про секс, а про тебя всего, как человека, которого люблю! Господи, серьезно, вот ты правда Рыцарь — под металлическими доспехами ничего нет. А дреды наделала, небось, чтобы при стуке по черепушке не слышно было пустого звона? — зарычала Богданова и действительно постучала хакершу по голове. Та горестно взвыла. — Хороший ход!       Пожалуй, впервые — нет, на самом деле впервые — Елена видела, как Настя краснела от стыда. Она тут же поверженно рухнула на колени рядом с кроватью — звук удара был такой, что волей-неволей подумалось: это искренне и больно. Голову хакерша уронила Елене на живот и задышала чуть спокойнее, только когда убедилась, что ее не прогоняют.       — Прости, — застонала она. — Я потому и решил переспросить… Веришь, нет — а все-таки это не мой родной язык. И вообще принцессы, наверное, общаются на каком-то своем, особом… Невинном и лишенном всей пошлости мира.       — Все колени сбил, придурок, — улыбнулась Богданова, нежно поглаживая Настю по голове. — Нет, трахаться принцессы тоже любят… Но я о том, что просто люблю. Тебя. И тактильно, и когда ты тупишь, как старый хард. Ты не думай, что это я умная такая, это мне Рома как-то раз сказал про Антона… И когда выпендриваешься — люблю. Когда не можешь сойти с одной программы и выполняешь ее в ненужный момент — тоже… Я вообще не знаю, как так получилось, Настя, что… И я не понимаю, за что мне столько. Этого всего не должно быть, и мне не верится… Страшно так, — Елена аккуратно перекладывала дреды из стороны в сторону, словно пыталась привести их в порядок. — Я боюсь, что теперь из-за меня пострадают все… Ты. А я так сильно люблю, что мне страшно идти в завтра и обнаружить там случайно, что ты меня — нет, что мы не сходимся характерами, что Валентин решит убрать тебя, что жизнь то еще дерьмо и у нас просто ничего не выйдет… И вот зачем тебе такое нужно?       — Ленин, меня уже много кто хотел убить. Но меня это не пугает даже несмотря на то, что в этот раз я не смогу просто сбежать. За вами охотится наполовину покойник. Он мразь, но он меня не пугает. Я только боюсь за тебя. За вас. Но я слышал от Ромы, что сейчас происходит в стенах фирмы — и я думаю, физическая расправа волнует его в последнюю очередь. — Тяжелый вздох хакерши осел на запястье, но она сразу подняла взгляд и твердо посмотрела Елене в глаза. — А еще я думаю, что все будет хорошо. И действительно люблю тебя, хотя порой ты была невыносимой с момента нашего знакомства — в прошлом. Такая упрямая, Ленин… Но я тоже. И только ты бесконечно заставляешь меня таять. А еще ты до сих пор такая же девчонка, какой была… Смелая. И красивая. И все, что мы пережили — отличное доказательство того, что, похоже, иногда даже смерть не может нас разлучить. Выживут только любовники, а?       Настя улыбнулась и, поймав руку Елены, прикоснулась губами к пальцам. Богданова долго смаковала это ощущение — и поняла, что никогда не сможет привыкнуть.       — Настоящая смерть еще не пробовала… А вообще, где это я упрямая, а? — Елена щелкнула Настю по носу. — Я очень даже шла на уступки, очень часто. Дресс-код, например. А сколько раз прощала тебе язвы!       — Правда? — улыбка хакерши сделалась шире — она любила подливать масло в огонь, это Богданова успела понять. — А когда я по всей Москве тебя преследовал, ты не бежала бегом только потому, что была очарована? Хотя все равно ушла от меня у самого дома…       Богданова напряглась, припоминая. На пыльном чердаке событий, где едва помещалась груда забытого и ненужного, действительно блеснуло нечто похожее: конец рабочего дня, трамвай, переписка с дорогим незнакомцем. Тогда Елена боялась слишком многого, и оказалось легко свалить все на паникерство и манию преследования.       — Так это ты за мной тогда бегал? К девушкам так не подходят! А я помню, у тебя были короткие волосы и выглядел ты угрожающе, — хихикнула Елена, но от своего не отступилась. — Но я не упрямая. Я просто очень осторожная и чту правила. А ты нет. Никакие! Вот просят тебя одеваться нормально — нет. Это таланту мешает. Просят тебя не говорить громко — нет, надо орать на всю Ивановскую. Прошу не лазать по моим личным вещам и данным — нет, что такое личное пространство? Настя знает? Нет, Настя не понимает русский язык и что это такое, — издевательски кривилась Богданова, пародируя специфический акцент хакерши. — Мне кажется, тебя спровоцировало наконец-то сделать нужные шаги и завоевать меня нормально только то, что я стала замужней женщиной и запретной! Все, вот тогда мы вынесем все стены. И даже то, что я тебе пять раз повторила, что люблю тебя, тебя не удивляет! Ты даже не шокирована, ты просто приняла это как должное. Где мое законное, заслуженное удивление? — строго спросила Богданова, нажав Насте на нос. — Можно хоть что-то делать как все?       — Нет. Потому что я счастлив, Ленин, — Настя медленно сморгнула. — Это сильнее, чем удивление. Я просто хочу, чтобы так было с нами здесь и сейчас. А еще — ну, я ведь говорил тебе уже... Мне просто нравится выбивать тебя из колеи. Ты эмоциональная. А я скучал. Даже встретив и поняв, что это ты, каждый день скучал. — Ее лицо оказалось вдруг ближе. Медленно хакерша занимала собой все пространство, заключала Елену в ловушку из прикосновений и слов. — Я ведь и понял, и принял тебя, когда узнал твои чувства. Они — последнее в мире, с чем я стану спорить. Со своими наспорился... Но с чужими — не могу.       Настя притихла и замерла. Богданова набрала в легкие побольше воздуха, чтобы выпалить еще красочных обвинений наглому нарушителю спокойствия, но не успела — фразу с едва приоткрывшихся губ хакерша сняла новым поцелуем. Он не был таким отчаянным, как на пороге, не был страстным, как пьяной ночью. Вместо этого рвались наружу тепло, хозяйская настойчивость и годами выдержанная нежность, любовь и готовность поддаться. Настя заявляла права — на этот раз всерьез и безоговорочно, не ведая преград и забыв обо всем, что происходило вокруг. И Елена растаяла, окончательно признавшись себе: против Насти у нее нет оружия-аргументов. Ничего нет. Ее прикосновения были похожи на искусственное дыхание, которое с каждым разом впускало в остывающее тело жизнь.       — Это чтобы заткнуть меня? — усмехнулась Богданова, когда поцелуй медленно сошел на нет. Такого признания было достаточно, но все же она продолжила прерванную мысль: — По твоему кирпичного вида очаровательному лицу сложно понять, счастлив ты или голоден… Вот интересно, если у всех мужчин путь к сердцу через желудок, что случится, если тебя вкусно накормить домашним ужином, м? Кстати, я буду тебе мешать работать. И ты даже не представляешь, как именно…       — Теперь хочу узнать.       Настя взбудораженно затаила дыхание. Одних намеков на подложке из поцелуев Елены хватило, чтобы пробудить фантазии и заставить искать ответ. До сих пор лишь переживания не давали им сразу броситься друг на друга — но теперь оттаявшие сердца и души горели пожаром тоски. Нежные прикосновения хакерши стали требовательными. Она держала Богданову за руки, обнимала, тискала в объятиях и даже щекотала под ребрами до искристого, отчаянного хохота.       — Моя, — заявила Настя, прежде чем прильнуть губами к губам и укусить за нижнюю; прежде чем толкнуться языком внутрь, пронзая Еленино тело первыми иглами возбуждения.       Та беззащитно вздрогнула, когда Настя лишила ее одеяла и навалилась сверху, пропуская ладони под кофту спортивного костюма и вниз, по чувственно поджатому животу — к бедрам. Поцелуй звонко разорвался.       — Я тоже хочу тебя, Принцесса, — выпалила Настя, смотря Богдановой прямо в глаза. — Всю. Сейчас. Я хочу любить тебя…       Внизу живота свело, и сердце подпрыгнуло к горлу.       — Это все, переживания и стеснения кончились? А как же душ? — пискнула Богданова.       Впрочем, дрожащие бедра выдавали с потрохами собственные желания и намерения. Елена никогда не испытывала подобного, никогда и никто не мог лишить ее самообладания одним взглядом, загладив и перекрыв все ужасы мира. Она чувствовала под подушечками пальцев тепло хакерши, пробивающееся сквозь черный балахон, и это ощущение оказалось интимнее во сто крат, чем все пережитые ею ранее прикосновения. Какими бы нежными и любящими они ни были.       — Или будем пачкать кровать? — Елена ткнулась носом хакерше в щеку; нашла край балахона и забрались под него руками, потянула наверх.       — Мы все равно ее запачкаем, Ленин... Даже без одежды.       Балахон полетел на пол, но, оставшись по пояс обнаженной, в одном только спортивном лифе, Настя перехватила инициативу. Елена вдруг взлетела — это Рыцарь поднял ее, как маленькую, и усадил на кровати. Жаркие поцелуи осыпа́ли шею, ладони — сминали мягкий хлопок возле ребер и лопаток. А потом Елена ощутила, как они жарко накрыли и чуть стиснули грудь. Подушечки больших пальцев исследовали чувствительное место прямо сквозь ткань, будоража Богданову. Елена вспыхнула огнем, дыхание стало глубоким и жадным, а внизу — влажно и горячо.       — Соскучилась по мне тоже? — опалила Настя светлый висок полустоном-полувздохом — и нежно ущипнула затвердевшие соски через одежду в последний раз, прежде чем залезть под кофту — и тут же поднять ее, лишив Богданову половины защиты.       — Очень, — ухмыльнулась Елена, неловко прикрывая грудь рукой. В голову пытались пробиться воспоминания о том, сколько происходило на этой кровати того, что Богданова с легкостью могла бы назвать насилием, но Настя стирала все лаской. Она невесомо смазывала и лишала боли еще не сошедшие, последние синяки. — Ты пролез в мои мысли давно и прочно там засел… Скажи честно, — Елена повела ладонь по чужому животу, груди, а после на шею и потребовала новый короткий поцелуй. — Ты взломал меня? Как машину?       — Нет. Я так не умею. И рад этому.       Настя подхватила Елену под бедра и усадила к себе на колени, крепко обнимая за талию. Хакерша позволила снять с себя топ, чтобы прижаться грудью к груди в погоне за интимным соприкосновением. В приглушенном свете, проникающем в комнату из коридора, она откровенно любовалась Богдановой, без устали между поцелуями шепча, насколько та красива и женственна — лучше всех сказочных принцесс, — и приправляя это комплиментами откровеннее и жарче:       — А еще у тебя самая аппетитная задница на свете — и самая сексуальная грудь — и вся ты… Ты ходишь дома раздетой, Ленин? Скажи, что ходишь, и я еще тщательнее буду следить за тем, чтобы ты от меня никуда не делась… Знаешь, как в песне?.. Let me see you stripped… Давай все с тебя снимем. Я хочу насмотреться…       Закусив колечко на губе, Настя возбужденно разулыбалась, щурясь на Богданову — и через секунду та вздрогнула от того, что горячие ладони в голодном экстазе впились в ягодицы. Хакерша не рассмеялась — смех растворился в шумном выдохе.       Елена пьяно разулыбалась. Отравленная жаром и влюбленностью, она поднялась с острых колен хакерши — раздеться окончательно. Два шага назад на кровати хватило, чтобы возобновить мучительное расстояние. Богданова аккуратно и медленно стянула с себя теплые спортивные штаны. Из-под них кокетливо показались кружевные черные трусики, закрывающие все самое нежное единственной непрозрачной полосой ткани. Защита полетела на пол.       — Смотри, — выдохнула Елена, поворачиваясь спиной и прогибаясь в пояснице, чтобы показать всю красоту и пластичность женского тела. Руки упирались в резное изголовье кровати из беленого дуба. Ровно такое же, какое рисуют в сказках: с красивыми шпилями и большими цветами.       Настин взгляд легко было почувствовать даже вслепую. Елена дождалась медленного приближения хакерши, тяжелого неровного дыхания — а затем ладони на талии скользнули вверх по спине и снова вниз. В следующий миг они сжались на ягодицах — пальцы забирались под белье, любовались, метили. Вожжи самоконтроля падали, и это лишало почвы под ногами ничуть не меньше, чем близость желанного тела.       — Мне кажется, я могу кончить, только глядя на тебя, Принцесса... — хрипло выпалила хакерша, и эти слова отпечатались масляными пятнами на иссохшей самооценке Елены.       Ласковые губы прижались к правому плечу, лопатке, шее сзади, а бедра — к бедрам.Наверное, Настя могла скомкать Богданову, как кусок пластилина — так отчаянно прижимала ее к себе. На ухо лились тихие монотонные стоны; Елена не сразу почувствовала качку от того, что Настя стала толкаться в ее ягодицы. Раскаленная ладонь вдруг спустилась под живот и оказалась между ног, а за ней и вторая — и губы хакерши вновь зашептали до дрожи близко к уху:       — Ты уже так намокла, моя сладкая... Что прикажешь с этим делать своему Рыцарю?..       Не нашлось слов, чтобы ответить, но нашлись силы, вжавшись спиной в чужой напряженный живот, взять Настину ладонь. Пальцы нажали на пальцы, Богданова заныла, ощутив давление на раскрывшейся в желании плоти. Колени разъехались в разные стороны, а Елена, набравшись побольше смелости, увела руку хакерши себе на грудь.       Белье съехало по бедрам ниже. Богданова чувствовала, как трется о ягодицы грубая джинса, и это странным образом оттеняло зудящее удовольствие. Настя поглаживала клитор: вверх-вниз, кругами, нежно стискивала и потягивала, — а затем пробиралась глубже и дразнила вход. Вторая ее рука в хаотичных поисках оказалась у Елены на горле. Возможно, хакерша считала пульс, измеряя честность волнения. Возможно, намеревалась придушить, как душат своих самых любимых и желанных в приступе страстной ревности. Но Настя тянула Богданову к себе ближе, и та была распята вдоль ее тела, пришпилена к нему, как бабочка иголкой, чувственными ласками.       И вот Настина рука взаправду легонько сжалась на шее. Стоны на ухо стали ярче и громче, как и у самой Елены. Подушечки пальцев ритмично и жестко врезались в исток лона, вынуждая задохнуться и взвыть — если бы на это хватило силы легких. Но не хватало. Богданова ощутила, как вся кровь собирается внизу, как заплывает взгляд красным маревом, замазывая реальность. Остались только Настины руки и голос, которые облепляли тело раскаленным оловом.       — Так все очень быстро кончится, — задушенно предупредила Елена хакершу, на особенно остром моменте толкнувшись назад. По телу пробегала дрожь, знаменуя пик напряжения, и Богданова шепотом просила дать ей больше.       — Нет...       Настя надрывно усмехнулась, и когда, казалось, до оргазма остались считанные секунды, быстро утихла. Пальцы широким мазком скользнули между влажных створок — и наружу, разнося по коже густой сок. Свело бедра. Богданова запротестовала; несколько крепких ругательств сорвались с губ, начальнический тон диктовал продолжить и закончить, но Настя только издевательски сопела на ухо еще несколько мучительных мгновений. Она крепко держала Елену, не позволяя двинуться. Потом — так же своевольно уронила на спину, лицом к себе. Нерозданное возбуждение болезненно ухнуло вниз живота.       — Come here, — скороговоркой выпалила Настя.       В следующие секунды все произошло само собой: Еленины руки, которые хакерша притянула к себе, расстегнули молнию на джинсах, пуговицу... Чужая воля вела Богданову, в голодном влюбленном бреду помогая раздеть и раздеться до конца. Настя нависла сверху, одной рукой опираясь рядом с подушкой, а второй — трогая там, где по-прежнему хотелось сильнее всего. Губы обжигал медленный, душный, глубокий и острый от укусов поцелуй с привкусом стали от пирсинга. Еще были слова где-то между: «Подрочи мне...» Хакерша не просила — требовала совершенно не по-рыцарски.       Богданова на это только ухмыльнулась и мстительно одарила Настю мучительно долгими и нежными поцелуями в шею, плечо и бог знает куда еще, пока та не схватила мучительницу за запястье и сама не отвела руку вниз, раздраженно-возбужденно застонав. Тогда, засмеявшись, Елена лизнула между ключиц, а ладони беззастенчиво легли на средоточие и здесь же пришли в движение. Она целовала хакершу в скулу и ухо, прихватывая иногда мочку и оттягивая зубами, надрывно шептала о том, что хотелось бы целовать и внизу, приправляя это пикантными «разреши мне». Но Настя не разрешала, упрямо давясь стонами. Поэтому, тряхнув головой и оставив свои ласки, Богданова оттолкнула от себя хакершу, вынуждая перевернуться на спину, и навалилась сверху.       — Просить у тебя еще, — хихикнула Богданова хакерше в губы, легонько стиснув меж пальцами сосок. Настя резко вздохнула и от удовольствия закатила глаза. — Ты постоянно отвратительно со мной поступаешь. То бросишь, то не дашь…       Елена чуть отпрянула — показать, что смазкой станет собственный сок. Темный, пьяный взгляд хакерши проследил за движениями пальцев, собирающих ароматную влагу, а через секунду закатился вновь. Дрогнули сухие крепкие бедра, разошлись шире. Рука нырнула между, задвигалась быстро, задела клитор. Елена смеялась. Вылавливая стоны, она целовала пирсинг и уголок рта, и удовольствие охватило тело так беспощадно и быстро, словно кто-то неосторожный и любопытный бросил спичку в лужу бензина.       А потом ритм споткнулся. Тонкие пальцы нырнули глубже, оказавшись внезапно внутри, и Настя на миг крепко сжалась. Еще в прошлый раз Богданова заметила, какая она узкая и чувствительная к проникновению; ясно было, что искушенная в сексе хакерша на деле редко позволяла себе нечто настолько интимное. Она трепетала — и в конце концов сдалась изящному напору. Чуть податливее стала тугая налитая плоть. Елена, насладившись ощущением теплого, влажного, горячего и упругого влагалища, сдвинулась ниже, удобно осела меж Настиных бедер и активно заводила рукой, едва подогнув подушечки пальцев себе навстречу. Туда, где губы целовали низ живота, паховую впадину.       — Fuck... — с надломленным, почти плачущим стоном выдала хакерша.       Она просяще напружинилась, приподняв таз над постелью и сильнее сдавив Елену внутри. Богдановой такая реакция придала сил. Это были самые острые и жаркие поцелуи, которые Елена дарила кому-либо, и только для Насти они не отбрасывали тень принуждения. Лишь желание и взаимность двигали Богдановой, когда рука набирала темп, а губы могли обхватить и тянуть чужой ком удовольствия, преувеличивая его. Елена была настырна в причинении любви: она старательно зарывалась носом между дрожащих бедер, любовно трогала языком чувствительную точку, концентрируясь на ней, пока не начинали неметь конечности. Иногда Богданова отрывалась, но только для того, чтобы облить Настю ласками и влюбленным шепотом, позволяя собственной шее и руке немного отдохнуть. Немного — потому что большего ей и не давали.       Настя в какой-то момент резко, до боли впуталась в волосы, и крепкий кулак натянул светлые пряди, уперся в затылок, толкая Елену навстречу пульсирующему в преддверии оргазма средоточию. С губ хакерши срывались гортанные стоны, она завывала и давила сквозь зубы: «Harder, harder, harder…» — и эти слова склеивались в один зажеванный на повторе поток звуков. Богданова уже ощущала, как раздвинутые в желании ноги начал сводить спазм, а Настя мелко затряслась, проигрывая борьбу наступающему экстазу. Оставалось только подлить масла в огонь, а уж это Богданова умела лучше всех; постанывая в унисон от лишающего всякой воли желания, она вбуравилась пальцами во внутреннюю стенку и забилась мелко и часто, раздувая любовный пожар. Елена отстранилась, чтобы дать себе — а особенно Насте — немного времени, жалкие секунды, чтобы подхватить ноту блаженства, а после зашлифовать все до идеала быстрыми и скользящими движениями свободной руки по пульсирующему, влажному от слюны и обильно сочащейся смазки лону.       И вот взмокшее в объятиях Богдановой тело сорвалось в пропасть удовольствия. Настя громко стонала, билась и извивалась, как придавленная змея, не в силах контролировать рефлексы; томный жар пролился наружу густой белесой влагой, тут же вымазавшей ладонь. Долго хакерша металась на простынях, прежде чем окончательно отстранить руку Елены от себя. Богданова тут же умостилась рядом, ближе к остывающему после спазмов телу, ближе к своему ожившему чувству. Она гладила Настю по животу и ребрам, едва касаясь нежной кожи шершавыми пальцами.       — Сегодня ты не слишком много болтала, — ухмылялась Елена, целуя чужое плечо. — Я бы даже сказала, совсем не…       — Was I supposed to?.. Мне было не до того, — хрипло оправдалась хакерша и повернулась лицом к Богдановой, приоткрыв глаза. — А ты — точно та барышня, которая готова влететь под несущийся поезд и при этом развернуть его на полном ходу… Вечно рушишь мои планы.       Она усмехнулась и, потянувшись к Елене, мягко лизнула, а затем и поцеловала ее в губы. Та сразу же разомлела и сладко застонала. Головокружение помешало Богдановой понять, в какой момент она вновь перевернулась на спину. Настя поймала ее руку, перепачканную в удовольствии, и увела вниз. Все еще теплая, податливая, влажная плоть раскрывалась прикосновениям, но, прежде чем с губ сорвался упрек, мол, неужели хакерша снова требует для себя, та переложила Еленину ладонь на ее лоно — и легонько вдавила пальцы в возбужденную плоть.       — А ведь у меня был хороший план… — Настя растянула губы в пьяной улыбке и довольно вздохнула. На минуту она отвлеклась, завороженно глядя за тем, как Елена, ведомая, ласкает сама себя, — и только после заговорила вновь: — Очень хороший, а, главное, абсолютно верный… Неужели тебе не хочется узнать, какой?       Богданова неопределенно промычала, немного сопротивляясь Насте и ее напору. Кисть одеревенела, испуганно бегали глаза. Елена всегда воспринимала свои руки как нечто антисексуальное и уродливое — получить удовольствие не вышло. Но она смутилась окончательно, осознав, что хакерша испытывает совсем противоположные чувства, и ткнулась Насте в плечо. Послышалось нервное дыхание, преувеличенное возбуждением.       — Какой? — голос дрогнул, когда Богданова откликнулась на вопрос.       — Я хочу, чтобы мы пахли друг другом. Чтобы не разобрать было, где чье…       Тут Настины пальцы проскользнули между Елениными, полностью отняв инициативу. Они касались ласковее, решительнее, нежнее — но хакерша не напирала, а лишь раздражала желание. Видно было: свое тоже.       — Я буду держать тебя крепко, Принцесса. И буду брать тебя столько, сколько сможем выдержать.       С этими словами ласки прекратились. Настя склонилась, а ее руки скользнули по ногам Богдановой вниз — на колени, на лодыжки. Они правили телом, сгибая в уязвимой и открытой позе, пока она не стала идеальной, чтобы навалиться сверху и крепко притереться лоном к лону. Дыхание хакерши обжигало лицо.       — Обними меня вот так... — шепнула Настя и устроила икры Богдановой у себя на талии, прежде чем начать двигаться.       Елена завороженно повиновалась темному жаркому взгляду, случайному честному вздоху, — всему. Слияние было горячим и скользким, а с каждым медленным и плавным толчком Настя чувственно давила лобком на клитор.       Слишком быстро Богданова потеряла контроль, чтобы не сойти с ума от стыда: она вела себя ничем не лучше девчонки, голодной до секса и первых искренних близостей. Но с Настей все было так, словно с глаз, этого окна в мир, стерли широким взмахом руки многолетнюю пыль. Каждый импульс в теле стал настолько же острым, насколько и зрелым, глубоким. Сначала Богданова вторила движениям, плавно раскачивалась под чужим наставлением, судорожно стискивая Настины плечи, но совсем скоро желание придавило все тело.       Без защиты алкоголя Елена пыталась убежать от собственных чувств: то увлечет хакершу в поцелуй, в котором непослушный стон заставлял ненадолго оторваться, чтобы вдохнуть, то отчаянно взмолится быть помедленнее. Но ничто не спасло от ярко вспыхнувшего во второй раз огня, который разгорелся пуще прежнего.       Настя вбивалась в нее все быстрее и быстрее, шумно выдыхая то на ухо, то в лицо, шептала что-то неразборчивое — слух улавливал в интонациях сладкие и пошлые ноты. Богданова вскинулась, разметав волосы по подушке, застонала и истерично задвигала тазом, а уже через секунду бедра дрогнули, отпустив хакершу и вновь стиснув до того сильно, что Насте пришлось развести их. Оргазм накрыл Елену волной. Качаясь в такт его импульсам, она тесно прижималась к Насте животом, вонзала в бока ногти до неосознанной боли или внезапно отстранялась, выскуливая свои «нет» и «подожди», будто слова могли остудить вспыхивающую дрожь.       Настя почти остановилась. Но она не отрывалась ни на дюйм и лишь заговаривала: «Cum for me... Cum for me so deep...» — да стонала в унисон.       Так прошли несколько мгновений. Над постелью опустилась душная тишина, полная лишь звуками сердцебиения и тихих поцелуев, острым запахом возбужденных тел. Настя перебросила одну ногу через бедра Елены крест-накрест и немного откинулась назад. Грудь хакерши поблескивала от пота, а дреды ритмично покачивались, спадая через плечи вперед. Она улыбалась, глядя вниз, на Елену — и на точку их слияния.       — You're beautiful, — чертила она словами плавные контуры своего особого, интимного поцелуя внизу. — And you made us all wet... Так еще приятнее…       — Обожаю, когда ты это делаешь, — выдохнула Богданова. — Говоришь… Путаешь язык… Так сексуально, что у меня нет сил сопротивляться, честно…       Богданова приподнялась на руках, борясь с мимолетной слабостью, чтобы упереться губами Насте в плечо, а после — еще куда. Куда дотянется, сколько хватит сил, сколько сможется, сколько получится вырвать у самой смерти — так Настя любила Богданову. Так же Елена любила ее в ответ. Любовь, как вирус, заполонила все мысли, оставляя только приятную усталость, дрожь в мышцах и спокойную пустоту. Елена впервые чувствовала себя умиротворенно. Засыпая на Настином плече, забившись от всех страшных снов под теплый бок, Богданова хотела верить, что с первыми лучами солнца преобразиться не только ее внутренний мир, но и внешний.