Близорукость

      

1.05. Понедельник. Дело времени 

      Елена открыла глаза. Понедельник, первое мая, первый день ее новой жизни, первое утро с любимым человеком. Настя, затолкав клубок дред под мышку и крепко обхватив себя руками за плечи, мирно спала головой на обеих подушках. Богданова ухмыльнулась и посмотрела на время. Стрелки показывали шесть утра. Мозг отчаянно звал на работу, но Лев приказал сидеть дома и не высовываться до полного выздоровления.       «А где оно, полное, когда ты не болел?» — вздохнула Елена и поднялась с постели.       Ванная встретила безразличным белым светом в лицо и прохладой кафеля. На дисплее мобильного отображались пять сообщений: два из них от Льва, потом от Эли, Ромы… Богданова удивилась: когда же вышло, что ее социальный статус внезапно подрос? В пустующий стакан из-под зубных щеток Елена поставила одну — для хакерши. Добавила новое полотенце на свободный крючок. Сердце переполнилось любовью, стоило взглянуть на так и брошенные у двери сумки, на черное пальто.        Идиллию разрушила встреча с зеркалом. Богданова посмотрела на помятое с ночи, растрепанное Настей отражение скептически. Сбросила с плеч халат. Обнаженная фигура показалась нелепой; Елена осматривала себя критично, находя следы былой страсти, как вдруг споткнулась обо что-то, что раздражало ее с самого начала. «Принцесса». Мрачными чернилами по белому полотну кожи, прямо в ней, в толще болезненно кололось воспоминание. Под ребро. В нерв.        «Принцесса...»       Можно ли называться так нежно, когда с твоего молчаливого согласия загублено столько жизней? Елена с силой провела боковой стороной уцелевшего ногтя по надписи на ребре. Кожа краснела, а мысль продолжила разгораться в голове:       «А сколько загублено детей… С моей подачи. Я просто молчала. Я просто ждала и молчала…»       Елена ощущала, как медленно крадется костяная рука паники к глотке. Как монотонно, похрустывая застарелыми суставами, невинно обнимает длинными пальцами шею. Вдохи и выдохи отсчитывали всплывающие в голове воспоминания: от сладострастных до угнетающих, от честных до придуманных, стертых, измененных психикой во имя безопасности. Что-то сжало грудную клетку. Елена оперлась о белую, очищенную до идеала раковину, с трудом сдерживаясь, чтобы не завыть в голос. Но вырывалось. Что-то определенно вырывалось с хрипом, со стоном, со страхом.       — Все будет плохо… Боже, будет еще хуже, я поплачу́сь за все. За это… И за наглость…        Как опрометчиво, как дурно, как глупо было надеяться проснуться в правильном мире, где зло всегда побеждается добром. Просто потому что так задумано. Елена знала: просто не бывает. Валентин посеял слишком много яда, чтобы тот не смог взойти и уничтожить душу, пробив сочными мясистыми ростками ее иллюзорное полотно. Настя в этой сказке не спаситель и не ключ, который стоит повернуть — и отворятся райские врата. Она была иллюзией, предсмертным хрипом страждущего в пустыне, обратившимся в агонизирующем сознании глотком воды.        Елена сама не поняла, как пальцы выдавили лезвие из пластиковой пачки, лежавшей за зеркалом, как первый порез-росчерк лег на татуировку. Мозг перегрелся, пытаясь остановить истерически сменяющиеся картинки прошлой жизни: случайно увиденные лица детей, тайком украденные документы, грязные тряпки, терпкий запах моющего средства, страх и остатки чужой похоти, годы самоистязаний за совершенное злодейство, очередная сделка с дьяволом за свободу брата. Это было самое страшное чувство, с которым не каждый готов встретиться и в котором единицы могут себе признаться — безысходность.       И год покажется вечностью.       — Это никогда не кончится, — всхлипнула Елена, положив лезвие на запястье и надавив им на вену. Красные линии бегло чертили полосы на белой коже.       Вдруг перед лицом Елены протянулись чужие руки, стальной хваткой вцепились в запястье и в локоть, выбив лезвие в заляпанную красными потеками раковину. Оно звякнуло по эмали и решетке сливного отверстия. Из ниоткуда прорвавшимся тревожным гулом зазвучал голос.       — ...Делаешь?! Что ты делаешь?.. — шептала — а, может, кричала Настя на ухо; реальность дребезжала под напором ее слов. Хакерша резко встряхнула Богданову — еще и еще раз, — вынудила смотреть на себя. Пальцы смяли лицо. Перед глазами была прикрытая дредами обнаженная грудь, искусанные губы, испуганный взгляд. Богдановой показалось, что кто-то подрезал ахилловы сухожилия; следом подогнулись колени, и удержаться на ногах помогла только хакерша.        — Все неправильно… Неправильно, — завыла Елена, вдруг обретя голос и возможность свободно дышать. Но ослепла практически сразу: красные разводы на Настином теле поплыли от слез, застилавших глаза. — Ты не знаешь, кто я… Я не могу, я не достойна, ты не должна… Я всех их… Они из-за меня… Столько лет!       Хакерша крепко, до немоты, стискивала порезанную руку Богдановой, задрав ее наверх; объятие жгло раненый бок; дреды кололи раздраженные соленой влагой щеки. Казалось, это длилось вечность, но сквозь боль макушку гладило горячее, учащенное, живое дыхание и поцелуи — Настя тыкалась носом в волосы, в виски и неустанно тянула Елену на себя.        — Я знаю, кто ты, — дрожал, как пружина, искаженный горечью голос. — Знаю. Тихо, пожалуйста, тихо... Ты не виновата. Ты жива. Я с тобой. Люблю тебя. Тихо...       Богданова едва ли осознавала, что рыдания, отраженные от белого кафеля ванной, были ее собственными. Сначала почти неслышно, а после все громче и громче вырывалась буря из ослабших, размягчившихся от любви стенок разума. Елена ощущала, как она дрожит в объятиях. Медленно пробивалась сквозь эмоциональный взрыв тоска.       — Ты должна меня посадить за соучастие… Ты понимаешь, что я сделала? Я дважды… Я дважды просто позволяла случаться злу. Я дважды к этому пришла… А после всего этого я получаю не пулю в лоб, а тебя… Почему? Это нечестно...       — Потому что... Потому что так надо, — шептала Настя. — Потому что ты не хотела. Потому что ты страдала. Потому что тогда я не смог тебя спасти, а теперь могу. Нечестно — что тебе пришлось пережить... Но то, что ты жива — это правильно. Это важно. Я тебя не прощу, если ты сдашься, Ленин, когда мы начали выигрывать в этой войне...       Кровь подсыхала на запястье и ребре, превращалась в липкую пленку. Затекшую руку Настя медленно опустила, забросив к себе на плечо, и обняла Елену еще крепче. Она продолжала утешающе бормотать что-то ласковое, наполовину бессвязное, но безоговорочно честное: «Я тебя люблю», «Я с тобой», «Я от тебя никуда не уйду»; называла Богданову девочкой, красавицей и своей хорошей. Пальцы хакерши тоже дрожали, а сердце гулко колотилось в груди, но дыхание выровнялось. Большой и спокойный Рыцарь снова выставил свой щит, готовясь укрыть Принцессу от всех врагов — внешних и внутренних, реальных и надуманных. Елена глубоко вздыхала, тело пыталось восстановить уровень кислорода в крови, а мысли медленно прояснялись. Стыд окатил Богданову кипятком за вскрывшиеся слабости, но нашлись силы, чтобы обнять ладонями Настино лицо, оставляя на щеках несколько красных отметин.        — А если я правда ублюдок, — Елена смотрела на хакершу в упор, а в ее глазах искала ответы на собственные вопросы. Зеркало — первый предатель, когда реальность начинает подводить, но чужой взгляд… Хотелось верить, что эти вещи смогут быть нерушимыми. — Меня воспитывал моральный урод. А если я не лучше… Настя, а что, если ты просто потакаешь своим желаниям?       — В мои желания не входило встречаться с ублюдком... — горько усмехнулась Настя. — Только с сильной и смелой женщиной, которая умеет дружить и заботиться, даже ходя по острию ножа. Которая умеет жертвовать собой, — она провела пальцами по изрытой шрамами тыльной стороне ладони, — и держать ответ за свои решения. У которой вся душа в порезах куда глубже... Которая достойна лучшей судьбы. Которая очень красива. Поцелуи с которой обещают рай на земле...       Губы хакерши мягко ткнулись в лоб, а затем она сцеловала слезы с век Елены. Богданова выдохнула, поверженная нежностью, и опустила руки, перестала держать зрительный контакт.       — Пожалуйста, верь мне... И давай выкинем эти глупости, — не разрывая объятия, Настя подобрала из раковины лезвие и упаковку с остальными. — Это опасное старье, и не пристало Принцессе хранить такое. Нужно обработать твои раны. Ну-ка, расскажи мне, где у тебя перекись и пластыри?       — В аптечке. Под раковиной, здесь, — Елена указала на тумбу, закрывающую все внутренности ванной комнаты. В ней прятались трубы, моющие средства стояли на нижней полке. Выше находился герметичный контейнер с красным крестом. Настя кивнула.       С тем, как она ухаживала, недолго и впрямь было почувствовать себя маленькой девочкой. Усадив Елену на бортик ванной, хакерша осторожно обработала порезы. Ватой с перекисью она касалась совсем невесомо, дула на чуть пенящиеся ранки — и никакой боли не было, только живой холодок. Царапину на ребре закрыл пластырь — чтобы не натирала одежда, — а запястье надежно обнял бинт. Затем Настя сама довела до конца все гигиенические процедуры: умыла Богданову и приняла с ней душ; даже сделала профессиональный массаж головы — набила руку за несколько лет с дредами, которым требовался особый уход.       Елена не оставалась одна больше, чем на пять минут — хакерша повела ее и разбирать вместе сумку, чтобы достать домашнюю одежду, и готовить завтрак. В это время она беспрестанно говорила обо всем, что приходило в голову: начиная впечатлениями от квартиры и воспоминаниями о семейной жизни, которые разгорались от искр ассоциаций, и заканчивая шутками о своих бытовых привычках. Елена слабо реагировала на отвлекающие маневры, но каждый виток разговора неизменно приходил к тому, что Настя оказывалась рядом с ней: садилась на корточки у ног, гладила по голове или коленям, целовала, утешала, заговаривала лаской.       В один момент Елена посмотрела на хакершу особенно серьезно.        — Я должна тебе еще кое-что показать. Обещай, что обнародуешь это только после… Только когда мы поймем, что будет делать Валентин? Когда мы сами все поймем? Я… мы… должны сначала сами.       Настя на миг задумалась. Обычно, когда речь заходила о тайне, она соглашалась мгновенно — и, вероятно, действительно держала слово. Возможно, что после всех страшных событий хакерша просто сомневалась в правильности некоторых обещаний. Сложно было понять наверняка, потому что ответ в конце концов прозвучал такой же легкий, как и обычно:       — Ну, я же совсем не похожа на законного следователя, Ленин. Это наша борьба. Ты можешь мне доверять. Показывай.       Богданова смерила хакершу долгим взглядом, вспоминая, сколько раз та вела себя именно как законный правоохранитель, но не стала спорить. Молча поднялась и ушла вглубь спальни, открыла шкаф с одеждой. Давно ждала своего часа страшная серая папка с количеством листов, перевалившим за сотню, под неподъемными стопками светлых нарядов. И вот Богданова с хлопком опустила перед хакершей собственноручно собранный талмуд.        — Я как Почта России, знаешь… Прошло всего десять лет перед тем, как я отдам тебе то, что обещала. Конечно, это не та папка, и скопилось здесь поболее, но в целом — вот, — Богданова подвинула к Насте информационную бомбу, — это тебе. Здесь имена тех, кого мне удалось узнать или запомнить из пропавших детей. Чьих-то покупателей я даже нашла, кто-то из них жив, они помечены. Там есть данные, с кем работал Валентин все эти годы… Нет только самого змеиного гнезда, которое, судя по возможностям отчима, изрядно разрослось и пожирело…       Настины ладони накрыли потертую обложку. Елена увидела, как вновь мелко задрожали длинные бледные пальцы, как на спокойном лице хакерши в считанные секунды проступили синеватыми венами у висков и на лбу гнев, ненависть… Она молчала, не открывая папку, не обнажая данное ей оружие хотя бы с целью оценить его надежность. Возможно, просто не была готова сейчас. А, возможно, понимала, что готова давно и слишком хорошо, чтобы не пустить в ход обретенную мощь. Хакерша прикрыла глаза, стоило им вычертить все трещинки на шершавом виниле.       — Это дело времени, — сухо ответила хакерша и ухмыльнулась. Когда она вновь посмотрела на Елену, взгляд пылал воинственным огнем. — Ведь чем жирнее тварь, тем легче будет ее найти, а? А ты такие хвосты нарвала им, Ленин…       — Только пользуйся ими либо после того, как его убьем мы, либо после нашей смерти, ладно? — настраивала Богданова.       С грузным шорохом протеста папка проехалась по столу, а Настя вскочила на ноги, и уже через секунду Богданова утонула в ее жарких объятиях.       «Молодец, — гладил по нервам ласковый шепот. — Ты такая молодец...»