The Sound of Settling

— Пожалуйста, скажи мне, что твоя секретарша не прячется у тебя под столом, — говорит Клаус, влетая в кабинет брата, не потрудившись постучать. Элайджа ухмыляется, но глаза его вспыхивают. — Никлаус. — Нам нужно серьезно поговорить, и будет невероятно неловко, если она сосет тебе прямо сейчас. Хейли, если ты там, милая, выходи. Выражение лица Элайджи остается совершенно бесстрастным. — Это удивительно неоригинально. Кол уже так пошутил. — Дай мне минуту, чтобы я мог придумать что-то пооригинальнее. Элайджа встает, обходит вокруг стол, прислоняется к нему спиной и скрещивает руки на груди. Клаус проверяет, идеально ли сидят на нем брюки, хотя галстук исчез, а рукава рубашки закатаны до локтей. Это для Элайджи своеобразный эквивалент тяжелого дня, таким взъерошенным его еще никто не видел. В свои худшие дни, после того, как он провел в офисе три ночи подряд, в общей сложности не более четырех часов сна, Клаус выглядит как наркоман рядом с братом. — Ты хотел поговорить, Никлаус? — Я принял решение. — В Нью-Йорк? — Тебе придется найти кого-нибудь другого на должность главы корпорации, — говорит он, не в силах сдержать улыбку. По правде говоря, Клаусу до смерти хотелось с воплями носиться по коридорам фирмы, хлопать дверьми, прыгать по столам. Он уже много лет не испытывал такой эйфории. Если бы он знал, что свобода дает такие ощущения, то сделал бы это давным-давно. Брови Элайджи вопросительно изогнулись, и он добавил: — Я уволился. Это занимает мгновение, но затем лицо его брата озаряется улыбкой, настоящей, показывая ямочки, о которых почти никто не знает, что у Элайджи есть, потому что он редко улыбается так широко. Ничего не говоря, брат подходит к бару, наполняет два хрустальных бокала своим лучшим бурбоном и предлагает ему один. — Я боялся, что ты согласишься, — говорит он, чокаясь бокалами. — Ты даже не испытываешь ни малейшего разочарования? — Ты мой брат, и я люблю тебя, Никлаус, но находиться рядом с тобой, когда ты в плохом настроении, просто кошмар, и я очень сомневаюсь, что ты был бы в восторге, если бы решил бросить своего бариста. Он говорит беззаботно, но это тянет за одну вещь, которая все еще гложет Клауса. То, что ему на мгновение удалось отодвинуть на второй план, пока он праздновал свою отставку. Должно быть, это ясно читается на его лице, потому что Элайджа морщит лоб и спрашивает: — Что такое? Клаус вздыхает, с тоской глядя в свой стакан. — Не знаю, есть ли у меня еще шанс. В последний раз, когда я ее видел, она велела мне оставить ее в покое. — Вы расстались? — Мы никогда не были вместе. — Ты серьезно? — А почему ты так думаешь? — А почему бы и нет? Плечи Клауса разочарованно опускаются. — Я пытался. Она… Не хотела начинать что-то с кем-то, кто хотел уйти. — Она совершенно права. Клаус бросает на него суровый взгляд. — Ты должен быть на моей стороне. — Я принимаю близко к сердцу твои интересы, Никлаус, но я не идиот. Наступает небольшая пауза, и они вдвоем делают большие затяжки. — Отцу уже сообщили о твоём решении? Клаус усмехается в свой стакан. — Ворвался в его кабинет, сказал, чтобы он пошел к черту и что я больше на него не работаю. Брови Элайджи поднимаются почти до линии волос. — Тогда мне срочно нужно получить доступ к камерам наблюдения. — Это было великолепно. — Я буду просматривать эту запись каждый раз, когда почувствую уныние. Клаус хихикает, делая мысленную заметку загрузить отснятый материал на свой телефон, прежде чем уйти. — Значит, ты уже оставил заявление об увольнении, сообщил мне о своем решении… — Элайджа смотрит на часы. — Без четверти восемь. Разве не в это время закрывается кафе? — Твоя точка зрения? — Что, скажи на милость, брат, ты все еще здесь делаешь?

***

Клаус выругался себе под нос, увидев Энзо за прилавком. Учитывая, каким чудесным был его день до сих пор, он надеялся, что все уладится и он чудесным образом застанет Кэролайн одну в пустом кафе. С другой стороны, когда еще Клаусу Майклсону было легко? — Мы закрыты, — нараспев произносит Энзо, не отрываясь от кассы. — Я уверен, что для меня можно сделать исключение. Все лицо Энзо искажает плохо скрываемое раздражение. — Я думал, мы от тебя избавились. — Знаешь, Лоренцо, мне уже порядком надоело твое отношение, — медленно размышляет Клаус, направляясь к кассе. — Да? — усмехается другой мужчина. — И что ты собираешься с этим делать, Никлаус? Его глаза с дикой сосредоточенностью впиваются в глаза другого мужчины. — Я разрываюсь. Может быть, начну с того, что отрежу твой мерзкий язык. — О, пожалуйста, попытайся. — Не дави на меня, приятель. Ты не знаешь, сколько растворимого кофе я выпил на этой неделе. Энзо поджимает губы. — Я представляю свои шансы против адвоката. Клаус чувствует, что начинает выходить из себя. Их долгая история пассивно-агрессивного поведения, вероятно, могла бы обойтись небольшим обменом ударами, чтобы все исправить, но это вряд ли предвещало бы ему что-то хорошее, а его отношения с Кэролайн уже на рекордно низком уровне. — Тебе повезло, что ты нравишься Кэролайн. — Это не удача, приятель. Я симпатичный. А вот ты придурок. — Где она? — резко выдыхает Клаус. — Не твое дело. — Лоренцо… — Почему бы тебе не оставить ее в покое? Ты сделал достаточно. Атмосфера безобидной антипатии Энзо полностью меняется, становясь серьезной. В его глазах вспыхивает что-то темное, и Клаус понимает — все это время Энзо присматривал за ней. Он относился к Клаусу с такой враждебностью, какой Кэролайн не могла испытывать. Это не заставляет его внезапно посочувствовать Энзо, но… Ну, он, наверное, сделал бы то же самое. На самом деле нет — он поступил бы хуже. В Клаусе много подавленной агрессии. Он бы сам себя ударил, хотя вливание этого ядовитого растворимого кофе в его организм было его самонаказанием. Клаус встречает гнев в глазах другого мужчины лицом к лицу. — Я люблю ее, — говорит он, и слова покидают его с гораздо большей легкостью, чем он ожидал. Кроме братьев и сестры, единственным человеком, которому Клаус когда-либо говорил проклятые три слова, была его первая девушка, когда ему было 14 лет и он был полным идиотом. Аврора была красивой, немного умной и капитаном команды по лакроссу, и он подумал, что это означает, что он любит ее. На самом деле нет. Его сердце все еще разрывалось, когда она бросила его всего через два месяца, чтобы подцепить его лучшего друга, Люсьена. Клаус сделал довольно глупый вывод, что если он никогда больше не признается в любви, то ему никогда не будет так больно. Но не потому, что он смирился. Он просто никогда больше не чувствовал этого. До сих пор — нет. Ребекка, благослови господь ее идеалистически мягкое сердце, была права по крайней мере в одном точно: есть любовь, а есть любовь. Он точно знает, к какой категории относится Кэролайн. Энзо, похоже, ничуть не смутило его признание, и взгляд его снова стал жестким. — У тебя забавный способ показать это, — выплевывает он. — Ты настоящий придурок, Лоренцо, но я знаю, что она тебе небезразлична. И мне тоже. Пожалуйста… Мне нужно ее увидеть. Энзо мгновение смотрит на него холодным испытующим взглядом. — Она заслуживает гораздо большего, чем ты, но по какой-то причине… — Энзо обрывает себя, резко выдыхая. А потом, словно нехотя приняв решение, ворчит: — Она на кухне. В мгновение ока Клаус уже поворачивается на каблуках и шагает к двери в дальнем конце прилавка. — Клаус, — зовет Энзо. Он останавливается, взявшись за дверную ручку, и поворачивается к другому мужчине. — Если я снова найду ее плачущей в переулке — ты покойник, запомнил? Клаус просто смотрит на него, разрываясь между тем, как сильно он хочет ударить Энзо, и болью, пронзающей его, как хлыст от мысли, что Кэролайн разрыдалась в том грязном переулке после их разговора… Если это случится снова, Энзо и пальцем не пошевелит. Клаус сам найдет способ избить себя за это. Кэролайн склонилась над миксером, настолько поглощенная своим занятием, что поначалу даже не заметила его. Волосы у нее завязаны косынкой, на переносице и подбородке немного муки. Какое-то мгновение он просто стоит, наблюдая за ней, пытаясь вызвать в себе мужество и вдохновение и чувствуя, что все внутри него внезапно остановилось. Элайджа практически вышвырнул его за дверь, и он не упустил ни секунды, подпитываясь всем адреналином от своих выходок в офисе Майкла, но так или иначе, это… Это гораздо важнее. Он должен был все обдумать, должен был подумать. При всей своей браваде Клаус никогда по-настоящему не использовал существенные риторические таланты… Попросите кого-нибудь полюбить его в ответ. Романтика есть… Но это явно не одна из его сильных сторон. И среди всей этой путаницы, проносящейся у него в голове, он с зарождающейся ясностью осознает, что никогда не хотел никого поцеловать так, как сейчас хочет поцеловать испачканное мукой лицо Кэролайн. То, что он сделает для нее, как далеко он готов зайти, и последствия этого пугают его до чертиков. — Клаус, — говорит она, выдергивая его из задумчивости. Ее глаза широко раскрыты от удивления, когда она выключает миксер, вытирая руки о фартук. — Что ты… — она бросает быстрый взгляд на закрытую дверь рядом с ним. — Где Энзо? Клаус пытается придать своему лицу как можно более беспечное выражение. — К несчастью, дислоцировался снаружи со своим большим ртом. Он должен был поднять тревогу в случае моего появления? «Он не должен был впускать меня сюда» — думает Клаус. Почему она хочет его видеть? Просто потому, что он отчаянно скучал по ней, не значит, что она чувствовала то же самое. Возможность того, что все это окажется огромной ошибкой, и она снова отправит его подальше отсюда, кажется более насущной, чем когда-либо. Клаус оказывается на удивление неподготовленным к такому сценарию. — Я знаю, что не имею права просить тебя ни о чем, — медленно начинает он. — Но… Если ты выслушаешь то, что я скажу, и все еще захочешь, чтобы я оставил тебя в покое, как только мы закончим наш разговор, я уйду и никогда не вернусь. Тебе больше никогда не придется смотреть мне в глаза. Я уйду… И ты будешь свободна. Я просто… Мне нужно признаться. Кэролайн морщит лоб. — Признаться? Признаться в чем? Клаус дает секунду своему бешено колотящемуся сердцу, чтобы оно немного успокоилось, и позволило его голосу звучать ровно. Он хочет сказать ей, как ужасно скучал по ней, как много мыслей она занимала всю последнюю неделю, но в конце концов выпаливает: — Я не поеду в Нью-Йорк. Кэролайн моргает. — Что? — Элайджа получил перевод в Нью-Йорк. Он предложил взять меня с собой… Я сказал: нет. А потом я уволился. Я официально безработный. Губы Кэролайн приоткрываются, до нее начинает доходить смысл его слов, и Клаус делает шаг вперед. — До того, как я встретил тебя, я думал, что уже нахожусь на самом низком уровне. Что я достиг дна, и в том, что, как я теперь понимаю, было совершенно непонятной логикой, меня утешало. Если это было так плохо, как это когда-либо будет, то, по крайней мере, это не могло быть хуже. Последние 11 дней доказали, что я ошибаюсь. Это была сущая пытка, Кэролайн. Я пытался держаться подальше, я пытался перестать думать о тебе, но правда в том, что… Я не могу. Твой помощник снаружи — придурок, но в одном он прав… Я идиот и не заслуживаю тебя. Я трудоголик с кофеиновой зависимостью, у меня странно подергивается левый глаз от того, что я пью дерьмовый кофе больше недели, я понятия не имею, что буду делать со своей жизнью с этого момента, и у тебя нет никаких причин выслушивать все, что я должен сказать, кроме того факта, что я полностью, полностью, отчаянно… Влюблен в тебя, — Клаус делает затаенную паузу. — Я люблю тебя. Кэролайн выглядит совершенно ошеломленной, глядя на него широко раскрытыми немигающими глазами. Он наблюдает за ней, пристально следит за ее лицом, за потоком эмоций в ее глазах и уголках рта. Он пытается дышать, не обращая внимания на пустоту в груди, не обращая внимания на панику в животе, внезапно охваченный уверенностью, что она скажет ему уйти и сдержит обещание никогда не возвращаться, и он тут же развалится на части. После мучительно долгого, тахикардического момента Кэролайн медленно моргает, черты ее лица смягчаются, когда она идет к нему. Она встает прямо перед ним так близко и осторожно подносит руку к его щеке. Ее прикосновение подобно электрическому разряду. Кэролайн переводит взгляд с его глаз на губы, прежде чем прорезает пространство между ними и целует его. Ее губы мягкие и нетерпеливые, скользят по его губам в неторопливом танце. Это именно то, что Клаус всегда думал: медленное, глубокое и основательное, но под ним кипит огонь, вот-вот готовый потерять контроль. И Клаус хочет большего, он хочет гораздо большего, хочет впитать ее, хочет каждый дюйм ее тела, хочет узнать все, что заставляет ее дрожать, все ее надежды и мечты и все, что она хочет в жизни. Он хочет заставить ее кричать и извиваться от удовольствия, хочет заставить ее смеяться, пока она не заплачет. Он хочет, чтобы она почувствовала хотя бы крупицы той радости, что пронзили его в ту же секунду. — Значит ли это, что у меня еще есть шанс? — тихо спрашивает он, когда они отстраняются, все еще прижимаясь губами к ее губам. — Это значит, что я тоже тебя люблю. Облегчение взрывается внутри него, разливаясь по венам, как ток. Он снова прижимается губами к ее губам, но она нерешительно отстраняется. — Значит, ты остаешься здесь? Клаус трется кончиком носа о ее нос. — Да. — Ты уверен? — она давит. — Клаус, я не хочу, чтобы ты потом злился на меня за то, что отказался от всех своих планов на будущее. — Милая… — Клаус обхватывает ее лицо руками. — Никогда в жизни я ни в чем не был так уверен. Даже если ты мне откажешь… Я бы злился на себя до конца своих дней за то, что не остался, не сказал тебе о своих чувствах. Мне следовало сделать это еще несколько месяцев назад. Кэролайн сияет, как солнечный луч, ее тепло проникает прямо сквозь него, собираясь в центре груди. Он с радостью отдал бы жизнь за эту улыбку. На этот раз он ее целует. Ее рука запутывается в волосах Клауса, в то время как его рука находит путь к пояснице. Он не понимает, что они движутся, пока Кэролайн не падает на на стол позади нее, и Клаус ловит ее, прижимая к себе. Они едва отстраняются, чтобы набрать воздуха, все быстро обостряется, месяцы тоски и бессмысленной потребности просто вытекают из них. Когда Кэролайн тихонько стонет у его губ, Клаус дрожит с головы до ног, готовый тут же начать стаскивать с нее одежду и превратить ее в облако муки. — О, черт возьми! — кричит Энзо из-за двери, врываясь в комнату. — Это что, Адская кухня? Ради бога, я здесь работаю. Он поворачивается и выходит на улицу, ворча, что собирается подать официальную жалобу в профсоюз. Кэролайн смеется, уткнувшись лицом ему в шею. Хорошо еще, что Энзо положил конец их быстрым ухаживаниям — не то, чтобы Клаус когда-нибудь предаст это огласке. Их первый раз не должен быть таким, поспешным и отчаянным, на кухне. Это должно быть поспешно и отчаянно, но на его чердаке, с вином, музыкой и лунным светом над Миссисипи. Клаус целует ее в макушку, позволяя ее смеху вибрировать в его груди и убаюкивать тем чувством покоя и завершенности, которое, кажется, только Кэролайн пробуждает в нем. Его будущее может быть загадкой в данный момент, но, по крайней мере, он нашел свою путеводную звезду.