The Sound of Settling

Клаус пытается сварить себе кофе, но он получается пресным, безвкусным и наполняет его скорее болью, чем энергией. Он пьет растворимую смесь Джошуа до тех пор, пока ему не хочется умереть. Он идет в «Старбакс» и чувствует, что с каждым глотком теряет кусочек своего чёрствого сердца. Клаус не думал, что можно чувствовать себя более несчастным, чем он уже чувствовал, не думал, что есть какой-то способ опуститься ниже, чем он уже был. Но он ошибся. Теперь даже хороший кофе разбивает ему сердце. Вот какой он жалкий. Клаус бросается в работу, мало спит, часто забывает пойти домой. Хорошо, что Элайджа хранит в офисе чистые рубашки и носки, а также внушительный набор галстуков. Его счет за химчистку вырастет на пару сотен с учетом того, как часто Клаус заимствовал костюмы у брата. Но пока все остальное разваливается, работа взлетает. За полторы недели Клаус делает больше успехов, чем за последние два месяца. Сочетание плохого характера и тонкого терпения, кажется, побеждает. Если бы он только раньше понял, что крики и грубость облегчат ему жизнь… Избавился бы от скуки навязывать элайджевскую вежливость, которой он просто не обладает. В конце концов, однако, все, что имеет значение — это оплачиваемые часы и закрытые сделки. Это то, что освободит его, если он не сойдет с края первым. Похоже больше на танец на острие ножа, но это единственный путь к спасению. Если процесс в конечном итоге будет стоить ему немного больше кусков собственной души, то так тому и быть. Сегодня среда, или, может быть, все еще вторник, он не уверен, он больше вообще ни в чем не уверен. Клаус проводит еще одну бессонную ночь, когда раздается тихий стук в дверь. Он поднимает глаза от разбросанных перед ним бумаг. — У тебя есть минутка? — спрашивает Элайджа. — Не совсем, — отвечает он, впервые за последнее время взглянув на часы. Уже перевалило за 10, а он даже не думал уходить. С усталым вздохом Клаус роняет ручку на стол и, откинувшись на спинку стула, проводит рукой по лицу. — Ты постучал, — говорит он, жестом приглашая Элайджу войти. — Должно быть, это серьезно. Его брат закрывает за собой дверь, прежде чем опуститься на сиденье напротив Клауса с той же элегантностью, с какой он делает почти все. Он и Элайджа не могли бы быть более разными, даже если бы попытались. Его брат движется по жизни с грацией оленя; Клаусу постоянно кажется, что он спотыкается, как слепой кабан посреди охоты, просто пытаясь не отставать. — На тебе моя рубашка, — сухо замечает Элайджа, неодобрительно оглядывая растрепанный вид Клауса. — И заметь, это не лесть. — Да? Что же ты собираешься делать? Подать на меня в суд? — Когда ты в последний раз был дома, Никлаус? — Если это то, о чем ты хотел поговорить, то уходи. — Возможно, для тебя это будет сюрпризом, но я не могу контролировать свои чувства, когда вижу, как ты проваливаешься под землю. — Ну, как тебе больше нравится, брат, — отвечает он, пренебрежительно пожимая плечами, протягивая руку за кружкой и допивая остатки растворимого кофе, который простоял там несколько часов. Он ледяной и отвратительный, но не намного хуже, чем когда был еще горячим. — О чем ты хотел поговорить? Элайджа пристально смотрит на него своим пронзительным, глубоким взглядом. — Я хотел, чтобы ты знал об этом до завтрашнего официального объявления, — начинает он с необычной осторожностью. — Майкл назначил меня руководить нью-йоркским филиалом. Клаус становится жутко тихим, еще глубже погружаясь в свое кресло. Он чувствует, как что-то поднимается с него: тяжесть, ожидание, раздробленные кусочки его души, нельзя точно сказать. Элайджа позволяет тишине растекаться между ними, терпеливо ожидая реакции. — А, — говорит он удрученно после долгой паузы. — Полагаю, мы оба знали, что у меня никогда не было шанса. Тогда поздравляю тебя. — Ты не должен притворяться, что рад за меня, я не виню тебя. — Я счастлив за тебя, Элайджа. Ты можешь уйти отсюда, я больше ничего не могу тебе сказать. Тот факт, что я разочарован собой, совершенно не связан с твоим успехом, — Клаус издает лающий смех, который царапает его горло. — Не знаю, почему я думал, что Майкл освободит меня. Он слишком наслаждается тем, что я у него под каблуком, как старая жвачка. Элайджа вздыхает. — Никлаус… Почему ты все еще здесь? — У меня есть работа. — Не здесь, сейчас. Я имею в виду здесь, в фирме. В «Майклсон и сыновья». — Может, я и не его биологический сын, но все еще несу на себе весь ущерб, который может причинить только отец. Я заслужил право причислить себя к сыновьям. — Это совсем не то, что я сказал, и ты это знаешь. Клаус серьезно задумывается над этим вопросом. Это тревожное задание, которого он избегал — ну, в общем, всю свою жизнь. Он предпочел бы держать банку с червями под закрытой крышкой, если это может помочь. Правда часто бывает ужасно неудобной. — Это то, что я всегда намеревался сделать, — говорит он наконец. — Это все, что я умею. А что мне еще остаётся? — Что-нибудь еще. Все, что захочешь. Что-то, что доставляет тебе удовольствие, что вызывает блеск в глазах. Что-то, чем ты увлечен. Не пойми меня неправильно, брат, ты отлично справляешься со своей работой. — Майкл… — Садист-лунатик, и я все равно утверждаю, что даже он знает, насколько ты хорош в том, что делаешь. Он не держал бы тебя здесь, если бы не был доволен, и в итоге получил бы огромное удовольствие, убрав тебя совсем. Ты жесток безжалостен, брат, безжалостен в достижении своих целей, больше по отношению к себе, чем к кому-либо еще. Это делает тебя великим адвокатом и в то же время самым несчастным человеком на Земле. Клаус смотрит на свой стол, на все выделенные строки, которые он уже прочитал, все те, которые еще нужно прочитать. — Это все, что у меня есть, — говорит он с болью. — Ты, Кол, Ребекка. Вы — все, что у меня есть. — Теперь ты ведешь себя глупо, — говорит Элайджа, но улыбка на его лице нежна. — Мы всегда будем с тобой, куда бы ты ни пошел, что бы ты ни решил. Ну, может быть, и будем смотреть неодобрительно, если решишь присоединиться к преступной организации, но ты корпоративный юрист, а это почти так же плохо. И мы все равно тебя любим. Губы Клауса изгибаются в самой искренней улыбке, которую он смог вызвать за последние дни. — Всегда и Навечно, да? — Ты не можешь просто уклониться от этих клятв, — Элайджа встает и задумчиво смотрит на него. — Я обусловил свое согласие на должность в Нью-Йорке тем, что получил свободу выбора, кого возьму с собой. Это касается и тебя. Клаус медленно моргает. — Что? — Если ты действительно хочешь уехать и уверен, что это именно то, чего ты по-настоящему желаешь, то можешь поехать со мной. Я сделаю тебя главой корпорации, дам угловой офис. Ты будешь моим заместителем. — Майкл согласился на это? — Я не оставил ему выбора. Либо так, либо ему придётся искать кого-то другого. Работа твоя. Но, брат… Если позволишь высказать своё мнение… Я не думаю, что это принесет тебе счастья, — кривая улыбка играет на его губах. — Для начала, я сомневаюсь, что ты найдёшь такой же изысканный кофе, как у мисс Форбс, в Нью-Йорке. Клаус окликает брата, когда тот уже почти покинул его кабинет. — Ты действительно спишь со своей секретаршей? — Кто тебе это сказал? — У меня есть свои источники, — Клаус качает головой, глядя на старшего брата с притворным упреком. — Ты обусловил свое согласие взять с собой в Нью-Йорк и свою секретаршу? Элайджа одаривает его загадочной улыбкой, но это добросердечная улыбка, такое редкое открытое выражение на его стоической фигуре. — Спокойной ночи, Никлаус, — говорит он. — Иди домой.

***

Сегодня вечер пятницы — по крайней мере, так говорит Ребекка — и за шиворот тащит его из офиса. У него нет ни сил, ни мужества бороться с ней, хотя меньше всего ему хочется оказаться в баре с младшей сестрой. Попахивает очередным вмешательством в его личную жизнь. Это был лишь вопрос времени, полагает Клаус. Если не она, то Кол. Его младший брат, вероятно, отвел бы его в стриптиз-клуб, сунул бы ему в руку пачку долларовых купюр и высказал бы какую-нибудь совершенно извращенную мысль о том, сколько радости может принести жизнь, если только он посмотрит в нужные места, например, на грудь стриптизерши. Ребекка предпочитает более сдержанный подход: бар, напитки, откровенная ругань. Элайджа слишком заботлив для вмешательства, склонен потакать прихотям своих братьев и сестер только ради того, чтобы сделать их счастливыми. Какое-то глубоко укоренившееся чувство вины за то, что они недостаточно защитили их от ненавистного общения с Майклом в детстве, и необходимость занять должность опекуна — вот диагноз Камиллы, когда она случайно познакомилась с его семьёй. — Откуда ты вообще знаешь это место? — спрашивает он Ребекку, прерывая ход собственных мыслей, пока они не свернули на опасную территорию. Клаус уже много лет живет в Алжире и никогда не слышал о больнице Святого Джеймса, по-видимому, довольно традиционном джаз-клубе в десяти минутах езды от его дома. Это многое говорит о том, сколько свободного времени он потратил на знакомство с собственным районом. Ребекка выделяется там, как больной палец. Ее успешное телешоу «Персона» и калифорнийский загар не соответствуют сохранившемуся воздуху распада времен Сухого закона. Это скорее сцена Клауса, и он догадывается, почему она привела его сюда: чтобы угостить бурбоном и хорошей музыкой, чтобы смягчить острые углы его характера. Это действительно довольно фантастично. Если бы только он был в настроении по-настоящему оценить это. — Однажды Кол привел меня сюда, — говорит она, потягивая мартини. — Это вроде как твоя территория, да? — Это слишком громко сказано. — Это бар, Никлаус. — Да, хорошо, — он делает большой глоток из своего стакана. — Я вижу, ты вернулся к своей обычной сварливости, — медленно начинает она. —Как Кэролайн? — О, ради бога, — хмыкает Клаус. — Не дуйся, Ник. Каждый раз, когда кто-то спрашивает тебя о ней, ты делаешь такое лицо. — И все же ты упряма в своем желании и не понимаешь ни единого намека. — Потому что ты только делаешь этот факт всё более очевидным. — Что с тобой, Ребекка? — Это называется семья. Знаешь, я ходила к ней в кафе. Она… Интересная. Много улыбается. Ее кофе просто божественен. Она задала мне три вопроса и пришла к выводу, что это самое лучшее, что я когда-либо пробовала. Ненавижу. — Ты ненавидишь её, потому что она слишком хороша? — Мне так и не удалось выяснить, что было в этом кофе! Как я буду жить без него в Лос-Анджелесе? — Это хороший бизнес-ход. — Да, а это значит, что она еще и умна. И, я не знаю… — она неопределенно жестикулирует, подыскивая нужное слово. — В ней есть все, что я ненавижу в людях, но она всё равно мне нравится. Клаус смотрит на свой стакан, его губы растягиваются в грустной усмешке. Получается, думает он, что его придирчивая, рассудительная младшая сестра, которой никогда не нравилась ни одна из женщин, с которыми он когда-либо был связан, полюбила Кэролайн. Как будто она — солнце, и все просто втягиваются на ее орбиту, даже прогнившие Майклсоны. — Все кончено. Ему больно вспоминать об этом. Произнесение вслух слова дают новое ощущение завершенности, делают его более реальным, более ужасным. — Что?! — Мы с Кэролайн… — Кларолайн. Клаус смотрит на нее, прищурив глаза: — Значит, это был Кол. — Вообще-то это была моя идея. Кол просто распространил информацию. Клаус качает головой. — Это безвкусно и по-детски, — он делает паузу. — И уже не имеет значения. — Как может закончится то, что еще даже не началось? — Она не хочет быть со мной. Глаза его сестры расширяются, а рот открывается от удивления, прежде чем ее лицо морщится от гнева. — Она отвергла тебя?! Вот сука! — Нет, Ребекка. Это не так. Она просто… Не хочет заводить отношения с тем, кто отчаянно хочет уехать отсюда. Сестра смотрит на него, как на идиота. — Ты рассказал ей о Нью-Йорке? — губы Клауса кривятся вниз. — Для умного человека ты иногда можешь быть очень глупым. А ты сказал, что Элайджа получил перевод, вместо тебя? — Он предложил мне работу. Глава корпорации. — И ты пойдешь? — спрашивает Ребекка с явным недоверием. — Это то, чего я всегда хотел, — парирует он, защищаясь. — Чушь собачья! Как ты думаешь, Майкл когда-нибудь перестанет мучить тебя, даже если ты будешь в Нью-Йорке? Это все еще его фирма. — По крайней мере, я буду далеко от него, и теперь он уже будет проблемой Элайджи. Ребекка опрокидывает в себя остатки текилы, словно готовясь к спору. Она отставляет бокал и, опершись локтями о стол, наклоняется вперед. — Ник, — начинает она, глядя ему в глаза. — Ты должен перестать пытаться произвести впечатление на этого человека. Ему все равно. Майкл никогда тебя не отпустит. Он больной человек, который найдет способы вмешиваться в твою жизнь, где бы ты ни находился, до тех пор, пока ты все еще под его контролем. — И что же ты предлагаешь мне делать? — Брось! Я давно хотела, чтобы ты это сделал! — Это уже что-то, не так ли? Вдруг все думают, что я должен уйти. Интересно, где, черт возьми, были эти сильные мнения два, пять, десять чертовых лет назад? — Потому что ты был так решительно настроен, что у меня не хватило духу сказать тебе. Но я была бы ужасной сестрой, если бы не высказала свои опасения, когда ты собираешься совершить огромную ошибку, которой никогда не сможешь исправить. Послушай меня, Ник. Ты не найдешь счастья в Нью-Йорке. — Как будто ты не нашла его в Калифорнии? — с вызовом возражает он. — Это совсем другое. Я не работаю на отца. Он совсем не контролирует меня. В Нью-Йорке, может быть, немного лучше, чем здесь, но он всё равно не будет идеальным. Твои огромные усилия не будут вознаграждены. Ты не просто ненавидишь Майкла, ты ненавидишь эту фирму, ты ненавидишь то, через что эта семья заставила тебя пройти. Так что убирайся. Клаус усмехается, поднося бокал к губам, чтобы скрыть нарастающую в животе панику. — Это смешно, Ребекка. — Неужели, правда? Почему? Потому что тебя исключат из семейных фондов? Какая разница, черт возьми? У тебя и так куча денег. Майкл может ненавидеть тебя всей душой, но он щедро платит, и я бы очень удивилась, узнав, что ты не накопил себе состояние, учитывая жалкое подобие светской жизни, которую ты вел последние несколько лет. Сестра берет его за руку и крепко сжимает. — У тебя же есть свое искусство, Ник. Иди и сделай это. Возьми отпуск… Творческий отпуск, не знаю. А если ты, не дай Бог, потеряешь работу, то найдешь ее в другом месте. У тебя это хорошо получается. Элайджа напишет блестящие рекомендации и шантажом заставит всех нанять тебя, — Ребекка улыбается ему так, словно ожидала, что он рассмеется над ее шуткой, но он этого не делает. Клаус едва шевелится. —Ты боишься, не так ли? — Всю свою жизнь я хотел только одного: доказать Майклу, что он не прав, а потом бросить его. Последние два года на моем горизонте был только Нью-Йорк. Это было мучительно, но я хотя бы видел очевидную цель, а тут в мою жизнь входит вдруг входит этот бариста и… — Клаус захлопывает рот, ноздри раздуваются. — Я даже себя больше не узнаю. Ребекка усмехается. — Ну, в этом-то она и хороша. Ты вроде все еще остаешься собой, но в каком-то смысле… Меняешься, не побоюсь этого слова, в хорошую сторону. — Не знаю, могу ли я измениться. — Конечно, можешь, Ник. Тебе 32 года, ради всего святого, ты еще не безнадежен. Он поднимает голову и смотрит сестре в глаза. — Кэролайн, да… Она хорошая, Ребекка. Она сильная и упрямая, но ее стремление не маниакально, как мое, а оптимистично. Сбалансировано. Находясь рядом с ней, я чувствую… Как будто поднимаюсь на воздух. Как будто… Солнце после грозы. А я… Трудоголик с ужасным характером и неблагополучной семьей, который не знает ничего лучшего. Я даже не представляю, почему ей вообще понравился. — Только потому, что в твоей жизни не было единорогов и радуги, не значит, что ты не заслуживаешь шанса. Ты заслуживаешь счастья, брат. Неважно, где и как, если ты нашёл что-то, что приносит тебе настоящее счастье, то обязан дать этому шанс. Но если не удастся, ты знаешь, что у тебя все еще есть мы, твои раздражающие, неблагополучные братья и сестра, которые любят тебя, даже когда ты заноза в заднице. Всегда и Навечно, помнишь? Ребекка мягко улыбается ему, и Клаус ловит себя на том, что отвечает ей тем же. — Могу я дать тебе последний совет? — У меня такое чувство, что ты все равно это сделаешь. — Так и есть, но, по крайней мере, буду вежливой. Он усмехается. — Тогда вперед. Посоветуй мне. — Любить легко, Ник. Ты можешь найти любовь в каждом углу. Можешь менять её каждую неделю, если хочешь. Ты прекрасен, богат, этот твой мерзкий рот может заговорить самого дьявола. Девушки выстроятся в очередь перед твоим модным лофтом, если ты им позволишь. Но настоящая любовь… Она не часто случается — и не делай такое лицо, я знаю, ты думаешь, что твоя сестра влюбленная дурочка, но я знаю, о чем говорю, хорошо? То, что ты только что сказал о Кэролайн… Возможно, я глупа и наивна, но знаю достаточно, чтобы понять, что не многие люди в твоей жизни заставят тебя чувствовать себя так! Это означает, что я потеряю свое место в качестве твоей любимой веселой блондинки, но если ты не попробуешь, Ник, то проведешь остаток своих дней в несчастье. Она всегда будет той, кого ты потерял, и это уничтожит тебя. Я не желаю этого тебе. Клаус долго смотрит на сестру, потом притягивает ее руку ближе к себе и нежно целует костяшки пальцев. — Ты никогда не потеряешь свое место, Бекка. Хотя, возможно, тебе придется поделиться. Она хихикает, а затем, через секунду, отдергивает руку и крутится на своем месте, чтобы попросить бармена повторить заказ. — Боже, это такая эмоциональная Санта-Барбара, что я и месяца не выдержу. Давай напьемся.