Косым дождём

«Твоя маска падает, падает, па-да-ет, когда ты думаешь, что на тебя никто не смотрит». Усталость ощущается на плечах массой десяти солнц. Арсений чувствует её: каждой клеткой, каждым шагом, каждым вдохом. Но спина — прямая, на лице — улыбка, и вообще — все прекрасно. Если закрыть глаза на то, что он почти сломан. Арсений закрывает, закапывая себя ещё глубже, а что касается всех остальных — красивого фасада для них достаточно, так почему бы не сыграть ещё и это. О том, что внутри — дотлевающий Асгард, знать вообще никому не нужно. Рагнарек в лице Антона Арсений пронес за рёбрами сам. Хотя те, конечно, после такого едва целые. И, возможно, если не шевелиться слишком резко, то наружу ничего и не хлынет. Надежда на это — совсем-совсем блеклая — есть, а веры нет давно, так давно, что не отыскать даже искорки. Арсений и не ищет больше: нигде, ничего, никого. Ему, правда, иногда хочется домой, и речь вовсе не о Питере. Завалиться в квартиру после школы, сбросить рюкзак и убежать к друзьям во двор, коротко бросив «потом поем» на оклик матери. Забыться, замечтаться, задержаться, урвать первый поцелуй. Бежать, хохоча, со всех ног домой. Вернуться на полчаса позже установленного времени. Получить нагоняй от отца, но все равно лежать после в кровати довольным и счастливым — даже уроки делать не надо, завтра выходной, и спать можно хоть целый день… Ему хочется домой, но этого места/времени, где он ощущал себя таким беззаботным, принадлежащим чему-то важному, целым, больше не существует. А Омск хоть и родной, но теперь кажется космической станцией. Чужой и холодной. Концерт идёт странно. Арсений чувствует, что его несёт: много крика, много мата, эмоций — много, слишком, для нелепой сценки. «Соберись», — говорит сам себе. Хотя не говорит — приказывает. «Ты же актёр». На том и выезжает. Антон — чёртов триггер. Но ситуация безвыходная — он будет на расстоянии вытянутой руки и даже ближе: в этом городе, в другом, в третьем и тридцатом. На десятках сцен и сотнях концертов. И там, откуда Арсений выскрести его не может никак — под кожей. А значит, спасения искать негде, насовсем их дорожки разделить никак не получится. И это сложно. Каждый раз Арсений честно пытается выдрать с корнем все чувства, которые не входят в роль отыгрыша. Но смотрит на себя со стороны придирчиво, как самый жёсткий и беспощадный критик, и результаты плачевные. За попытку эту он ставит «троечку». До «четвёрки» — как до Млечного пути пешком. До «пятёрки» вообще не дошагать никогда. Арсений прикрывает глаза — равновесие подбитой птицей тонет в хаосе. Секунда, две — из мыслей назад на сцену. Надо как-то заканчивать. Осталось вроде немного: пара игр, десяток шуток и сотня оваций в конце. А после — какой-то по счету город и на репит. Жаль только, что сердце одно, и оно не справляется, не выдерживает. И если сейчас не вывезет, то на всё, что «надо», сил просто не наскрести. Отходит к краю сцены, как к спасительному берегу — минутная передышка в рамках сценки, пока ребята шутят. Раз, два, три. Вдох, разворот, улыбка. На Антона старается не смотреть, особенно когда тот стоит рядом: на сегодня и так уже передоз по всем возможным параметрам. Но: плечи — ровнее, подбородок — выше, смех — громче. В голову внезапно лезут строчки Маяковского. Следовать лозунгу «светить» все тяжелее, тем более если необратимый процесс уже идёт, и сдерживать его нечем — Арсению до сверхновой рукой подать. Он отстраненно думает — будет ли вспышка красивой? Но не то чтобы это важно, итог один — любая звезда после этого все равно умирает. После концерта Арсений, задыхаясь в пустой комнате, продолжает думать об этом. Может, и не надо держаться вообще. Может, действительно проще выгореть полностью. Может, тогда больше не будет больно.