Косым дождём

Он вцепляется в его руку так крепко, словно хочет оставить ощущение кожи Арсения на своей до конца дня. Вообще, намного дольше — ему бы до погасшего солнца носить его на себе одеялом, укрывающим ноющие раны. Но не выйдет. Сейчас прикосновение придётся прерывать, и у Антона останутся только воспоминания. На прошедшее ничего нового — нужного — сверху уложить не получается. Всё, что Арсово, — ускользает дымом, даже быстрее, чем сигаретным. Ну а что от других — неважно, чуждо и нежеланно. Антон совсем легонько, вообще едва заметно тянет Арсения на себя. Немая просьба. «Ну пожалуйста, не отпускай меня». Арсений отражает все это одним движением. Отворачивается. У Антона время как раскадрованное, где каждую деталь рассмотреть можно. На деле проходит пара секунд. Для постороннего взгляда не произошло ничего ровным счётом. Только вот: «Ну пожалуйста, не…» Отпускает. Кажется, что вообще всё. Это Антон до сих пор не смог. Нет ничего удивительного, что Арсений для совместной фотографии отходит на самый край сцены, к «Тайным». Неправильное, падающее камнями на каждую нервную клетку — есть, столько, что не вынести, а удивительного — и правда нет. Как и в том, что Арсений уезжает не прощаясь. Антон после съемок не спит. Ходит туда-сюда, щелкает каналы, курит и крутит телефон в руках. Время позднее, но Арсений не спит, Антон не предполагает это, просто знает, потому садится на кровать и звонит. Один гудок. «Позволь мне все исправить». Второй. «Я ничего больше не разрушу». Третий. «Я тебя…» Антон больше не ловит уютное «алё-алё», ему достаётся сухое, почти неподъемное «слушаю». Он молчит. Арсений всегда был готов выслушать, и даже сейчас, только Антону-то говорить поздно. Можно, хоть всю ночь, но это ничего не исправит. Динамик доносит легкий шум — Арсений вздыхает. Не сбрасывает почему-то и не кидает в чс, всегда на связи, отчего Антона дробит еще сильнее. — Чего ты хочешь от меня? Не звучит агрессивно: нет в этом ни холода, ни зла, ни раздражения. Ничего нет, в том и беда. Обычный, такой простой вопрос. Ответ у Антона есть, конечно же, но сложный невероятно. «Всего хочу, Арс: любви твоей, твоих пальцев на плечах, чтобы до синяков, объятий по утрам. Тебя хочу». Но говорит: — То, что больше не могу получить. Теперь молчит Арсений. А потом бьёт, бьёт, бьёт словами так, что Антону хочется укрыться в ушедшее молчание с головой. Но это он позвонил. Так что — будь добр, получай. — Ты не думай, что мне не больно. Звонки твои, взгляды, это всё. Я просто… не могу больше. — Антон бы закурил сейчас, если бы не сжимал телефон с такой силой, будто это единственное, что держит его в реальности. — Ты же… — пауза звенит и расчерчивает сердце кровавой, размашистой росписью, и кажется, что Арсений не хочет говрить дальше, но: — Ты же ничего не оставил, Шаст. Арсений заканчивает фразу почти шёпотом, от которого оглохнуть можно. — Прости. — Не надо. Проходит еще несколько секунд тишины, и Арсений сбрасывает. Антон смотрит на экран, тот успевает потемнеть, засветиться несколькими уведомлениями инсты, снова погаснуть, и так несколько раз. Легче не становится. Им завтра опять вместе шутки шутить и сценки проживать. Вот тогда, наверное, внутри что-то отогреется, отпустит. Пусть ненадолго, пусть и ненастоящее, потому что Арсений актёр и играть умеет очень убедительно. Хотя бы так. Но Антону хочется, чтобы теперь хоть ещё один раз дело было не только в этом.