Косым дождём

Приезжать на съёмки первым — определенно плохая идея, потому что есть 90 процентная вероятность, что Дима и Серёжа приедут хоть и вовремя, но позже всех. А это, до их появления, предполагает одну-единственную компанию. Но опаздывать Арсений ненавидит, поэтому уже мается в ожидании остальных. Правда недолго. Случается, как он и предполагал: с громким «всем доброе утро» в студию заваливается Антон. Сразу же становится немного неуютнее и как будто даже теснее. А ещё — больнее. И здесь Арсений может подтвердить со стопроцентной уверенностью — этот последний пункт вырисовывается без всяких «как будто» и, к огромному сожалению, совсем не «немного». Здоровается, как и все снующие туда-сюда гримеры и техники, издалека, коротким «привет». Отходит подальше, надеясь на благоразумие Антона, и это срабатывает — тот правда остаётся на месте и не тянется пожать руку. У них впереди весь съёмочный день и куча игр, где физического контакта не избежать, но во время съёмки — легче, там они в рамках камер, сцены и истории, где сыграть можно что угодно. А вот сейчас — не надо. Арсений всё ждёт, когда отпустит. Но в избитом «рано или поздно» отчаянная надежда на первое не оправдалась, а второе никак не наступает. Ему хочется проснуться утром, словить дзен, сказать «ушёл и ушёл, чёрт с ним» и прочувствовать свободу каждой клеткой. Но пока он бесконечно далек — даже произнести это не может. Внутри искорёжено всё до такой степени, что Арсению кажется иногда — с таким только на свалку. Шутка «Служба спасения? Спасите-ка Арсения» шуткой быть перестаёт. Но никакая служба не справляется. — Ты как? — раздаётся совсем рядом, и Арсений чуть дёргается, совершенно не заметив, когда Антон успел подойти. Вообще, вопрос резонный, гримёрам придётся поработать — Арсений себя в зеркало-то видел. Но не Антону интересоваться его самочувствием. Приходится закусить губу, чтобы не выдать: «Тебе ли не похуй?» В общем-то, он ведь столько времени себе уже врёт, отвечая на этот вопрос, так почему бы не выбросить ложь в очередной раз, хоть он и сложнее предыдущих во сто крат. — Я-то? — посчитать до трёх, раз-два-три, и обратно. Для убедительности надо смотреть в глаза, конечно, но этот приём в категории высшей сложности. Хотя его всё равно придётся осваивать — рано или поздно, ага — почему бы не сейчас. Арсений начинает поворачивать голову: — У меня всё… — ядовитое «заебись» клокочет в глотке, но на помощь в кои-то веки приходит звякающий оповещением телефон, на который Арсений и отвлекается. Надо спокойнее, надо без злости, потому что иначе опять придётся видеть этот виновато-обеспокоенный взгляд, от которого так тошно, что хоть открывай окно и на всю Москву вой волком. Или прыгай из него. Арсений ограничивается лаконичным, механическим: — Всё нормально. Но даже в это выстроенное, отрепетированное спокойствие пылинками-песчинками таки пробиваются нотки агрессии. Потому что, во-первых, зачем вообще такое спрашивать, а во-вторых, «раздавлен, опустошён, разбит» — не пойдёт, вообще не вариант, даже если он является единственным правдивым. У Арсения в груди с недавних пор подвал, самый тёмный, холодный и глубокий, он эту правду туда заталкивает, срывая спину, нервы и голос, но делает это, ожесточённо замуровывая выходы. В итоге, правда, жести получается многовато. Ему бы перестать срываться. Но это просто защитная реакция. Если перестанешь быть грубым и расклеишься, то подвал приоткроется, и начнёшь быть слабым. Арсений себе такого позволить не может. Дело тут не только в загруженности и нехватке времени, дело в личных принципах, потому что — хватит. Он не хочет быть жалким. И жалость к себе уничтожает на корню — расхлёбывай, парень, раз так жаждал залезть в петлю. Спихивать проёбы на других Арсений не собирается. Тут же если винить кого, то только самого себя, и если ломаться, то тоже только самому. Как прекрасен мир, в котором никто никому ничего не должен. Антон собирается сказать что-то ещё, но сегодня то ли планеты сошлись особым образом, то ли судьба решила просто сжалиться — заходит Дима. Ему Арсений руку жмёт. Антон, конечно, видит и губы поджимает, но Арсению наплевать — умный мальчик, должен понимать. В конце концов, это не Арсений тот, кто сделал «правильный» выбор. Когда приезжает Серёжа, рабочий процесс начинается полным ходом. Моторы проходят хорошо. Арсений прежде всего профессионал и отделять рабочее от личного — за исключением одного фатального случая — научился прекрасно. Теперь-то да, теперь-то в этом деле виртуоз. И не то чтобы мечтал этому научиться, просто не осталось никакого другого выбора. Сегодня последний день моторов, и у Арсения билет до Питера на самый ранний рейс. Вроде как «дома и стены помогают». Когда он уже поздно ночью заходит в свой номер гостиницы, то жалеет, что не удалось уехать сразу. Сон не приходит, а на него и так остается каких-то пять часов. Лёжа в кровати, он зависает в инсте, пока не появляется сторис от Антона. Арсений всё ещё подписан, всё ещё ставит лайки, потому что им и дальше существовать в импровизации, потому что «всё прекрасно», и так должно оставаться для всех остальных. В сторис ничего необычного и нового: Антон дурачится, смеется искренне и счастлив — счастлив без него. Арсений бросает телефон рядом, прикрывает глаза, дышит прерывисто и сглатывает. Один и следом второй раз. «Хорошо, всё хорошо, всё нормально», — говорит про себя, снова и снова повторяет, пытаясь ухватиться за это всеми оставшимися силами, но их не хватает, чтобы справиться с болью, слишком разрушающей для одного человека. Арсений упирается до последнего, но готов поклясться, что буквально слышит, как неумолимо трещат доски заколоченного подвала. Может, в дороге что-то ещё его бы и держало. Но уже поздно. Арсений не открывает глаза, совершенно себе не доверяя, и пытается выровнять дыхание. Он сможет. Завтра будут Питер, встречи и фотосессии, завтра будет «хорошо и нормально». Раз-два-три. И обратно. Ему только и остаётся, что в это «завтра» верить. А пока он один, в чужом городе, в пустой комнате. Раздавлен, опустошён, разбит.