Косым дождём

«Когда снег заметает море и скрип сосны

оставляет в воздухе след глубже, чем санный полоз,

до какой синевы могут дойти глаза?

до какой тишины может упасть безучастный голос?»

Иосиф Бродский

Это всегда накатывает волнами. В один момент он в порядке: в импровизации, в командах, в контактах, в любых — своих и чужих — компаниях. А потом — беда. Набирает силу, подкрадывается, тянет холодные щупальца и обволакивает удушающей, тягучей патокой. Наверное, этого даже удалось бы пусть не избежать, но хотя бы амортизировать удар, если бы он смог найти одни и те же причины. Но это может быть концерт в туре, где нет возможности разбежаться в разные стороны, или наоборот, — что вообще лишено всякой логики, — они не видятся слишком долго. И последнее должно же помогать, должно лечить. Но Антон перестал понимать хоть что-либо. В такие периоды внутри словно все выворачивает, тянет, колет. Болит. Ему так нужно быть рядом. Греть холодные руки после улицы, потому что опять оделся не по погоде. Готовить завтрак и варить для него кофе в тот редкий день, когда случается встать раньше. Обнимать и лениво выводить пальцами узоры по родинкам на руках, валяясь на диване за просмотром фильма, после того как оба возвращаются со съёмок. До онемения губ целовать поздним вечером в машине перед расставанием на пару дней. Сейчас у Антона из всего этого — ничего, кроме случайных — иногда не совсем — касаний в рамках шоу. Он не может вернуть прошлое, как бы сильно ни хотел, и обжигается об эту реальность каждый день: когда-то у него действительно был выбор, теперь — нет. Он все чаще воспроизводит их разговор в своей голове. Тогда, разгоряченные, заведенные своими же выходками на сцене, они прижимали друг друга ко всем поверхностям и целовались до космоса перед глазами. Следующим утром Арсений долго не выпускает его из объятий, прежде чем сказать: — Я не смогу любить тебя не всерьез, из интереса, по приколу или что там ещё, я так не умею, Шаст. Поэтому просто подумай, пожалуйста, нужно ли тебе это. Нужно ли тебе что-то большее. — Антон готов ответить, что и думать тут нечего, но в глазах Арсения тяжёлая серьёзность и какая-то тончайшая печаль, когда он перебивает не на полуслове, на полувдохе даже: — Я прошу тебя подумать, ладно? Пока есть время остаться… — пауза, — остаться в мало-мальски безопасных границах. Арсений даёт время — и ему, и себе. Проходит два месяца, прежде чем он наконец принимает Антоново «я уверен». И все идёт прекрасно — Антон знает, что его всегда ждут, поддерживают. Любят. Все настолько замечательно, что он в череде будней забывает: отношения — это всё же работа двоих. А ее хватает с головой, учитывая, что приходится не только все держать в тайне, но и зависеть от кучи других обстоятельств и окружения. Это оказывается намного сложнее, чем думалось. А ещё у Антона никогда нет времени: у него проекты один за одним, у него встречи и съёмки, у него друзья, которым нельзя отказать. И Арсений — как удобно — всегда для него рядом. Только вот он для Арсения — нет. У Антона до сих пор все дни насыщенные: работа, друзья, тусовки — все остаётся. Кроме Арсения. Арсений уходит. — Я же тебя просил… — не кричит совсем, в голосе спокойствие, от которого хочется съежиться в комок. — А ты, кажется, всё равно плохо подумал, не так ли? И правды в этом только часть, потому что подумал-то, может, и хорошо, но потом сделал тысячи неверных шагов. И все не навстречу. Антона потеря догоняет не сразу, но когда делает это — не щадит совершенно. И к первой волне он не готов катастрофически. Однажды после особо уютного концерта вся четвёрка собирается в номере Антона. Разживаются алкоголем, делятся впечатлениями, снова шутят и смеются до слез с предложенных и отметенных тем из зала. Серёжа первым отправляется к себе спать, Дима в одиночестве — покурить. Для Антона в комнате вдруг словно выключаются все звуки, о повисшую тишину, кажется, можно даже споткнуться. И Арсений тут же собирается уходить следом за остальными. Но Антон больше не может с этим справиться. Он хватает его за запястье, тянет к себе и наконец обнимает так крепко, что даже больно. Так сильно, будто объятие прощальное. А может, так и есть, потому что когда Арсений уходил, Антон не соизволил сделать даже это. Он пытается сейчас, но вся горечь в том, что его не обнимают в ответ. — Антон… Выстрел. И Арсений отстраняется, мягко упираясь в его плечи. Они смотрят друг другу в глаза, и Антону хочется только одного: не просить — умолять остаться. Он медлит, но решается на глупый шаг — наклоняется к губам Арсения, но тот в последний момент отворачивает голову: — Нет. Второй. Они снова встречаются взглядами. У Арсения он усталый-усталый и как будто холодный арктический, о который Антон режется моментально. Но убрать руки и отпустить не может. Проходит не больше пары секунд заминки, и Арсений все ещё слишком близко. Он вдруг тянется ладонью и поправляет выбившуюся прядь чёлки. Антон прикрывает глаза, не в силах выдержать этой пытки, не имея возможности прикоснуться в ответ. И чтобы не смотреть, как Арсений уходит снова. — Теперь так правда будет лучше. Контрольный. Когда он глаза открывает, в комнате уже никого нет. Больше Арсений настолько близко не подпускает его ни разу. Антон усваивает очередной урок. Иногда судьба не даёт второго шанса. Не потому, что не заслужил. А потому, что сам, беспечно и бездумно, растоптал все до полного невосстановления, чтобы неизвестно для чего кому-то что-то там доказать. Обратно не собрать, Антон понимает прекрасно: ни себя, ни Арсения, ни того, что горело между ними. В очередную ночь он пытается унять расходящийся по швам внутренний мир. Он мечтает отключить чувства в принципе. Но. Это всегда приходит волнами. Просто иногда — дикими, огромными, больше похожими на разъяренное цунами. Оно, конечно, затихнет, и тогда получится спокойно отдышаться на берегу. Но до этого штиля ещё надо чудом дотянуть. А пока Антону хочется выскрести себе сердце.