Косым дождём

«Никто на самом деле не говорит вам об этом, но иногда исцеление причиняет больше боли, чем сама рана».

Арсений заканчивает запись видео, выключает камеру, выключает улыбку и прячет телефон в карман. Это на завтра — завтра он обработает снятое, придумает хэштеги и выбросит в инсту или телегу. Душу можно выбросить прямо сейчас. — Всё в порядке? — спрашивает Серёжа, и Арсений невольно вздрагивает, потому что опять погряз в своих мыслях. Он в последнее время забывает, что играть нужно не только на камеру — вот как раз, чтобы не было таких вопросов. Даёт слабину. Но, честно говоря, притворяться постоянно он уже просто заебался в край. Он кивает Серёже. Ну а что ответить? Что сказать человеку, который был прав во всем абсолютно? А ты был слеп, и глух, и упрям. Ты был влюблен. Тогда все было прекрасно, Арсений помнит, что сам себя в зеркале едва узнавал — светился, как новогодняя елка. Серёжа только вот качал головой и вздыхал грустно. — Не лез бы ты в это, Арс, — говорил он. Не потому, что не желал счастья. А потому, что видел чуть дальше. Арсению теперь только сокрушаться, что не слушал. «Выкини его из моей головы», «Там вон сердце моё завалялось — поможешь склеить?», «У меня нет больше сил», — он бы мог это сказать. Но ничто из этого не имеет смысла. Поэтому молчит. — …ты меня слушаешь? — снова доносится голос Серёжи. Арсений мотает головой, пытаясь стряхнуть липкое оцепенение. — Прости, что? Серёжа смотрит тем самым, все понимающим взглядом, поджимает губы, но не комментирует. И Арсений благодарит вселенную за то, что Серёжа его лучший друг. — Домой, говорю, как поедешь — сапсан или самолёт? Честно говоря, Арсений ещё даже не задумывался. В Питере у него на ближайшую неделю свободный график. И он больше не пытается сбежать туда при первой же возможности — это не спасает, он понял довольно скоро. Потому что расстояние так и не склеивает ни одной трещины в груди. Ничего не склеивает. Его давит тоской по Антону одинаково — и в Москве, и в Питере. Бежать некуда. Надо же так было попасть. А казалось, взрослый. Казалось, голова на плечах есть. Так вышло, что ему много чего казалось. А теперь надо расхлебывать всё то, что навалилось после. Но пока получается только захлебнуться. — На сапсане, — отвечает он, пока Серёжа терпеливо ждёт, — на вечернем каком-нибудь. — Подбросить? Сегодня лимит улыбок Арсений исчерпал, поэтому: — Нет, определюсь со временем и сам доберусь. Серёжа уходит, и Арсений позволяет десятитонной боли прибить себя к земле. Он не думал, что нести ее будет так тяжело. Пожалуй, он вообще не думал. «Хватит с меня», — говорит Антон, решительно и раздражённо, чем рушит твердь, на которой стоял Арсений, до основания. Чего хватит — не уточняет. Арсений не спрашивает. И так понятно. Встреч украдкой, искусанных губ, сорванных от стонов голосов, поездок между городами, ночных посиделок, пьяных поцелуев: с него хватит самого Арсения. Наигрался мальчик. Вот и вся история. Простая, как дважды два. Только у Антона в итоге получилось четыре. А у Арсения — что-то бьющееся стеклом внутрь грудины в красивой по названию, но некрасивой по содержанию степени «бесконечность». Четыре слога, девять букв, одна разодранная на ошметки сущность. На-иг-рал-ся. Принять Арсений этого не может и не сможет. Понять? Понять, наверное, да. Они же просто, ну, люди. И поступок этот по своей природе — человеческий, несмотря на то, что по сути — бесчеловечный. Но это для него так. Антону живётся прекрасно, не то чтобы Арсений жаждал это знать и видеть, но им приходится встречаться чаще, чем Арсению бы хотелось. Ничего не поделаешь. Хотя и говорят, что выбор есть всегда, но тут куда ни кинься — катастрофа. Иногда Арсений думает, что — ну ничего же смертельного не случилось, подумаешь, разбитое сердце. Иногда он думает, что с него тоже уже хватит, в самом-то деле. «Оно того не стоило», — пульсирует крик в глотке, но остается там, заставляя биться в агонии и задыхаться. И здравый смысл почему-то не спасает. Антон что-то сломал внутри него, что не позволяет встать на ноги, сколько бы ни пытался. И, боже, упасть, встретить спиной покрытое колючим враньем дно было больно. Но не так, как пытаться выбраться по отвесным стенам и соскальзывать, соскальзывать, соскальзывать обратно. Серёжа звонит в пятницу. — Хочешь, я приеду на выходные? Серёжа золото, Серёжа замечательный друг, но Арсений хочет одного — дойти пешком до Балтийского моря, рухнуть в его милосердные воды и рассыпаться холодными волнами, чтобы больше никаких сожалений и никаких чувств. Он сочиняет что-то на ходу про важную встречу, не уверенный, что Серёжа поверит, но не удивлённый, как легко срывается ложь. Прислушивается к себе — совесть молчит, покоясь на выхоложенных руинах. Господи, Антон убил в нем даже это. Арсений достаёт запрятанную пачку сигарет. Она жжет ладонь, потому что Антон оставил. И это единственное, что он оставил целым. Он долго смотрит на пачку, будто убеждаясь в ее реальности. Закурить — херовое решение. Закурить — представить, что он снова рядом. Арсений не хочет, но знает, что память тут же нарисует эту картинку. Он сжимает пачку так сильно, что сводит ладонь, и швыряет в мусорку. Наверное, однажды он сможет вот так же вышвырнуть бардак из мыслей и хлам из сердца. Может быть, даже всё его, потому что оно, точнее то, что от него осталось, ему больше не нужно. Наверное. Однажды. А пока он не выдерживает и со ска ль зы ва ет.