Теплый снег

Вот уже полночь, а он все не может заснуть. Выхватывает в темноте разные вещи, искаженные детской фантазией. Лампа на тонкой ножке напоминает звериную лапу со скрюченными когтями. Стакан, полный кисточек, будто осьминог с кучей извивающихся щупалец. А рюкзак, принесенный из класса Ромой, похож на гнома с горящими глазами жестяных заклепок. Антон бы с радостью закрыл глаза и заснул, но после произошедшего сегодня он боится этого. Быть полностью беззащитным перед возможной тварью. Как когда его за горло держала Алиса, подвижной лисью пастью с острыми клыками сжимала тонкую шею. И она бы утащила его к Хозяину, если бы ей не помешал... пес? Так говорит Рома, но Антон твердо уверен, что этот зверь был намного больше. Так почему Пятифан соврал? Да и те слова про спасение, никак не похожие на оговорку. Все выглядит, как то, что Рома знает больше, чем хочет показать. Петров еще глубже зарылся в одеяло. Торчали только его светлые вихры и уставшие глаза. Да, он хотел спать, но не мог. Перед ним постоянно покачивалась штора, сдуваемая легким сквозняком, открытым на ночь мамой "для проветривания комнаты". Антон боялся, что в очередной раз, когда ткань шелохнется, откроется щель окна и сквозь заиндевевшее стекло он увидит (какую уже по счету?) необъяснимую странность деревни. Может, Хозяина леса, пришедшего за ребенком или его слуг, ту же Алису. Всего на секунду он прикрыл глаза, представив, что находится дома в городской квартире, из окон которой не видно лесных опушек и старых покореженных домов. Но открыв веки, на него смотрит жуткая лисья маска. - Привет, Тоша, - тянет лиса. Он не может поверить. Замирает испуганной мышью, прижимаясь спиной к стене. Хитрый прищур напротив становится еще уже. - Сегодня чудесная ночь. Пойдем же, прогуляемся, - рука в перчатке выглядывает из-под кровати, тянется к Антону. Он пристально смотрит на нее, заторможенно, не понимает, как быстро все происходит. Лисьи уши взбудораженно подрагивают, нафталиновые губы медленно поднимаются в оскале. И вот перчатка ложится на его шею, словно веревка, затягиваясь. Ему кажется, она сейчас сожмется, сорвет его последний хрип и утащит еще не остывшее тело во тьму леса. Он хочет открыть рот. Позвать Олю, папу, маму. Кого-нибудь, кто спасет от этой жуткой звериной улыбки. Совсем не похожей на ромину... Еще миг и Антон вскакивает на кровати. Весь в холодном поту, шарит по простыне постели, бездумно оглядывая темную пустую комнату. - С ума схожу, - тихо бормочет. Прикладывает руку ко лбу, стирая мелкие капельки испарины и этими же пальцами прореживает лохматые волосы. Язык проходится по сухим губам, и он сглатывает вязкую слюну. Стоит прополоскать горло. Стараясь не скрипеть пружинами матраса, Антон аккуратно встает с кровати. Он не смотрит на зашторенное окно, даже не желает видеть напоминания сна, когда мягко ступая на цыпочках, осторожно выскальзывает за дверь комнаты. Спускаясь по лестнице, он с неприятным ворочающимся комком в груди слушает размеренные скрипы старой древесины. Надеется, что они не разбудят маму. На кухне будто два горящих глаза, его встречают пропускающие лунный свет окна. Но через них Антон видит лишь размытые очертания сугробов и елок. Переминаясь на холодном полу, он тянется к верхней полке с посудой. Под руку попадается старая, с потертой картинкой чашка. Кажется, папа купил ее Оле в отпуске. Тогда на ней был нарисован веселый львенок с воздушными шариками. Второй рукой Антон берется за гладкую ручку эмалированного чайника с кипяченой водой. Наполняет чашку до краев и садится рядом с окном, одними губами припадая к керамическому краю. Пьет медленно, чтобы не простудить горло почти ледяной, будто колодезной водой. Задумавшись, Антон ведет пальцем по морозному узору. Хоть тот и растет с наружной части за слоем из толстого стекла, он будто ощущает этот хрупкий лед под подушечками пальцев и старается как можно осторожнее проводить по тонким красивым линиям. Тук-тук. Антон недоуменно замирает, останавливаясь на светлой завитушке. Тук-тук. Стук раздается еще раз. Петров успевает заметить тень от руки в самом низу над деревянной рамой. Он теряется, не знает, что сделать или сказать. Одергивает руку от стекла. - Тох? Ты? - слышит он приглушенное. - Петро-о-ов! - уже громче. Антон в панике подскакивает, узнавая в голосе Рому и с выпученными от страха быть застигнутым глазами, шикает на него. - Я, я. Ты что здесь делаешь? - шипит разъяренной коброй. Его только недавно наказали из комнаты не выходить, а о телевизоре и не думать даже. Та куртка ему дорого стоила. - Я быстро. Шапку верни ток. - Зачем тебе шапка ночью? Я бы завтра вернул, - теряется Антон. - Э-эм, то есть уже сегодня в школе, - поправляет себя, вспомнив о времени. - Не твое дело, - как отрезал. - Просто верни. Несмотря на странность ситуации, он ставит недопитую чашку и все же идет к вешалке, стягивая с тупого конца головной убор. Возвращается обратно к окну. - Я тебе через форточку кину, - и только тянется к ручке, как Ромка нежданно рявкает. - Через дверь давай! - в тишине кухни гремит оглушающе. Антон замирает, прислушиваясь ко второму этажу. Скрип матрасных пружин. Должно быть кто-то из родных ворочается. Но шагов не слышит. - Ладно, - буркает. - Только будь тише. - Хах, наш Тошенька мамку боится, - хмыкает Пятифан. - Не кипишуй, буду как мышь. Его что-то напрягло в том, что сказал Рома. Будто перышком в голове пощекотали. Но быстро отдернули, не дали даже понять, что произошло. Наверное из-за резкости смены настроения Ромы. Петров только хмуро фыркает, отбрасывая мысли. Его больше другое волнует. Не нравятся ему ромкины похождения. Вдруг он так от его расспросов откосить хочет. Нет шапки, нет и повода встреч. Отпирая замки на двери, Антон постоянно потирается пятками, переминается, пытаясь согреть голые ноги. Что же этот Пятифан, с руками кривыми родился? Не поймал бы кусок ткани с метра? Снимает последнюю цепочку и придерживая двумя руками ручку, открывает тонкую щель. Просовывает самый кончик вещи. Обморозить еще и пальцы не желает. Кожа знакомой перчатки неожиданно резко хватает его за запястье, стягивает, как удавка. Антону даже, кажется, что за те секунды он успевает разглядеть покрасневшую кожу, ореолом обрамляющую цепкую руку, прежде чем его дергают на улицу в лютый мороз. Вихрь снежинок бьет в лицо. Он делает два неуклюжих шага, повинуясь настойчивой перчатке, но тормозит уже за порогом дома в колкой перине снега. Антон вздрагивает, понимая, кто перед ним. Алиса. Не та из сна, а настоящая, с этой веселой ухмылкой от уха до уха и дергающимся в предвкушении мокрым носом. Она заигрывающе поднимает голову, подмигивает, будто знает, что может не спешить, покрасоваться. Добыча не уйдет из силка. - Ну что ты, Тошенька? - "мурлычет" лиса. - Прогуляемся? С запозданием Антон понимает, что его покоробило в тех "роминых" словах. Тошенька. Его Ромка не позвал бы так. Этой ночью в деревне пропал еще один ребенок. Антон Петров, двенадцати лет от роду, приезжий мальчик со светлыми волосами и круглыми окулярами. Так его запомнят из краткой сводки или объявлений на столбах. И только один из всех любопытных увидит запорошенную снегом шапку рядом с забором.