After life

      Холодная рука, по меньшей мере (он уверен) в полтора раза больше, чем его собственная. То ли за счет ладони, то ли из-за слишком длинных пальцев — не уверен. Холодная, но держит так крепко, что, кажется, даже горячее, чем его собственная. И сидят так, держась за руки, уже целую вечность. У одного нет оправданий, а второй…возможно ещё не совсем в себе.              Слишком неловко, как будто и не знакомы были. Как будто не пережили до этого…целую жизнь.              Начинает разговор всё равно Хонджун. Ему как-то немного проще: нет того огромного груза, что толстой цепью вокруг шеи и сколько-то ещё свободно висит, тянет. Сонхва не ищет оправдания. Они никому и не нужны. Но ответственность за случившееся на его плечах, пусть Хонджун и не обвиняет. Может ли он на самом деле обвинить вампира в слишком сильной любви? Определенно нет.              — Как ты? — Хонджун начинает разговор, но всё равно переводит стрелки на Сонхва. Ему до боли нужно услышать его голос. Просто потому, что после всего этого, ему кажется, что он забыл. Забыл прекрасный голос вампира, который желал ему спокойной ночи на рассвете и умолял не оставлять его.              Хонджун боится, что что-то изменилось. Потому что он Сонхва таким никогда раньше не видел.              Даже в полумраке комнаты легко заметить излишнюю худобу и посеревшую кожу. Совсем фарфоровая. Не живая ни разу. Даже для вампира слишком мёртвенного оттенка. Клыки длинные и острые видно даже когда молчит и губы поджимает. Наверняка царапают эти самые мягкие и нежные — Хонджун в точности помнит — губы вампира. А глаза… Прячет их, не отрывая взгляд от пола, но их в темноте-то ещё лучше, чем при свете видно. Потому что горят, как две маленькие лампочки, ярким красным свечением. Хонджун не видит, но понимает, что радужка точно такого же цвета — красного. Вероятно почти алого и с бордовыми вкраплениями, а у самого зрачки тёмно-шоколадные.              — Теперь всё хорошо. — Сонхва всего на секунду взгляд поднимает, чтобы посмотреть в глаза Хонджуну, и прячет их обратно.              А Хонджуну и этой секунды достаточно, чтобы его эмоции захлестнули.              Он ни разу не видел Сонхва таким, но знает из-за чего такое случается. Сонхва ни раз рассказывал. Истощение наступает по точно такой же причине, как у людей. Хотя, казалось бы, высшие существа. Но голод даже их не щадит. Хонджуну страшно. Сколько времени Сонхва не ел, что теперь выглядит так?              Парень кивает и неуверенно двигается ближе.              — Да, теперь да.              Ему страшно, но не потому, что он боится Сонхва (выглядит вампир действительно угрожающе в своей истинной форме, несмотря на истощенное тело), а потому что боится за него. И он так остро желает унять своё беспокойство, что не отказывает себе в этом. Перешагивает через стену из неловкости и обнимает вампира. Сомневается, что после всего, что произошло, имеет право на это, но всё равно делает. Быстро и крепко, чтобы Сонхва не успел возразить.              Настолько крепко, насколько ему хватает сил.              У Сонхва в ушах удары чужого сердца вместо всех звуков в этом мире. Будто в вакууме. Будто этот ровный, но быстрый ритм всё что ему нужно. Всё что нужно, чтобы продолжать жить.              Это и не будто даже. Но взять себя в руки и обнять в ответ слишком сложно.              Хонджун живой, как ни посмотри. Живой человек из плоти и крови. И это для Сонхва сейчас главная проблема.              Сонхва всё ещё вампир. Вампир, который питается человеческой кровью.              Горячие объятия Хонджуна обволакивают и пленяют, и в нос ударяет сладкий запах крови. Он не ел уже… Сколько? А если знать, что всё время до этого он питался исключительно кровью Хонджуна… Всё очень плохо. Аромат горячей и такой желанной крови — его крови — сносит крышу. У Сонхва нет столько силы воли. У него сейчас вообще никаких сил нет. Но он старается.              Всё ещё каким-то чудом не накинулся на Хонджуна, как на какую-то добычу. Словно животное не выпустил все свои инстинкты.              Вампир не обнимает в ответ, но невольно носом трётся о чужую шею. Глубоко вдыхает такой любимый аромат и кончиком языка проводит по чувствительной коже. Хонджун вздрагивает от неожиданности. Он, кажется, действительно забыл какого это.              Смерть всё же смогла отнять у него часть воспоминаний, но Хонджун даже рад, что это не что-то серьёзное. С этим он справится. И ощущения от того будут только острее. Осталось только убедить Сонхва, что ему не о чем волноваться. Он всегда был более, чем осторожен, а теперь, кажется, всё ещё хуже. Хонджун уверен, что любой другой вампир не то что не смог бы сдерживаться в таком состоянии — даже довести себя до такого не смог бы. Насколько упёртым надо быть, чтобы провернуть такое? Как много тоски, скорби и отчаяния в нём было?              Хонджуну нужно вернуть его Сонхва. Убедить, что он реальный. И сейчас…              Приходится быть немного более агрессивным, чтобы Сонхва точно правильно понял его посыл.              На чужие колени забраться оказывается проще, чем Хонджун думал. Положить чужие руки на свою талию ещё проще. Сам за шею обнимает и очень красноречиво собственную шею подставляет, буквально потираясь ей о кончик чужого носа. В глаза вообще не смотрит теперь, не разглядывает. Смущает слишком. Такое поведение на него совсем не похоже.              Сердце быстрее биться начинает, когда Сонхва сильнее стискивает пальцы на его талии. Хонджун улыбается даже уголками губ и жмётся ещё чуть ближе. Чтобы губы Сонхва всего в сантиметре от его шеи.              — Ты хочешь? — тихо спрашивает Хонджун.              Нарывается. А Сонхва от такого шёпота с ума сходит. Нет. Он от такого Хонджуна с ума сходит.              Судорожно выдыхает. Ему ведь даже дышать не надо, но как-то само собой получается.              Уверенная, но осторожная рука уже точно не сама по себе. В точности делает всё так, как хочет Сонхва. Слегка тянет Хонджуна за его яркие красные волосы, заставляя ещё немного наклонить голову, и…              Крышу окончательно сносит.              — Я укушу тебя, — надрывным горячим шёпотом получается. Предупреждает. А в следующий момент Хонджун чувствует, как шеи касаются слегка шершавые, совершенно сухие губы. По спине пробегают мурашки. — Лучше задержи дыхание.              Хонджун подчиняется.              Глубокий вдох сделать не успевает, но цепляется пальцами за одежду Сонхва, сминая его рубашку, и жмурится, поджав губы.              Клыки медленно погружаются в податливое тело.              Хонджун кричать от боли хочет — серьёзно, он не помнил, что это настолько больно, — а Сонхва едва ли всё ещё в себе.              Кровь из пакетов — это, конечно, хорошо, но ощущение того, как клыки рвут мягкие ткани, как губы касаются шелковистой тонкой кожи, как кровь начинает заполнять рот, — ни с чем не сравнимы.              Сонхва точно не в себе.              Он жадно глотает сладкую — невероятно сладкую — кровь, только сейчас в полной мере понимая насколько был голоден. И чем больше Сонхва забирает, тем приятнее становится Хонджуну. Боль отступает, передавая его чистой эйфории. От самого процесса: от того как Сонхва касается его в этот момент, как медленно пьёт его кровь, как он сам касается, держится за вампира. Или от вампирского яда, который делает это с ним.              Уже не понимает. Только мурашки и ожигающее тепло чувствует.              Сонхва невозможный. Он в любой ситуации слишком много думает о других. Это всегда было против него. Им всегда пользовалось. Но не Хонджун. Ни раньше, ни сейчас. Хонджун сделает всё для Сонхва, так же как он для него.              Поэтому, когда Сонхва хочет отстраниться — ему лучше, да, но он всё ещё не в порядке, — Хонджун тянет его назад.              — Я… порядок. Тебе… нужно ещё.              Теперь уже Сонхва подчиняется.              Дрожащий голос Хонджуна пьянит не меньше, чем его кровь. А всё вместе это какая-то адская смесь.              Оба уже где-то не здесь и всё что дальше — сплошные эмоции. Никаких здравых мыслей и взвешенных решений. Никаких мыслей вообще. Только они. Только Сонхва, который отрывается от крови, лишь для того, чтобы зализать ранки от клыков, оставить несколько горячих поцелуев на шее, за ухом, на щеке, на губах и вернуться назад. И только Хонджун, который тяжело дышит, подставляясь под прикосновения, и руками пытается не глядя пуговицы на чужой рубашке расстегнуть.              Смущения больше нет. Одна страсть.              Хонджун задыхается от переполняющих эмоций. Он прикасается к оголённой коже вампира, как только его рубашка спадает с плеч. Он гладит их и царапает, когда Сонхва снова кусает его.              Вампиру заметно лучше становится с каждой выпитой каплей крови. И в следующий раз, когда их взгляды пересекаются, Хонджун видит своё отражение в карих глазах. В таких, какими он их помнит. В жар бросает от одной только мысли, что он — всё что нужно Сонхва.              Настолько сильно, что при следующем касании губ вампира к шее, Хонджун не в состоянии сдержать тихий стон. А когда клыки вновь впиваются в кожу, Хонджун совсем теряется, издавая громкий, гортанный стон и прижимаясь так близко, как только возможно.              — С-сонхва. Пожалуйста.              Больше ни один вдох, ни один выдох не получаются ровными. Дыхание окончательно сбивается и Хонджун только и может, что умолять. Умолять о том, ради чего он всё это начал. Сквозь собственное тяжёлое дыхание и бешено колотящееся сердце, он слышит, как Сонхва усмехается.              Хочется ударить его.              И Хонджун почти делает это, но вампир опережает его. Делает большой глоток крови, от которого у Хонджуна голова начинает кружится, а сразу после сминает его ягодицы до чёртовых мурашек по коже. Его руки слишком большие. Пальцы сжимают ягодицу слишком близко к отвратительно чувствительному проходу. Хонджун слишком хочет, чтобы его коснулись. Всё слишком. А Сонхва, явно вернувший себе здоровый рассудок, словно назло медлит.              Сонхва медлит, а Хонджун, отбрасывая остатки смущения, уже ёрзает на его коленях.              Это так вызывающе, так горячо и сексуально, что теперь уже Сонхва тяжёлый выдох не сдерживает. Он не нуждается в дыхании, но в такой ситуации… Невозможно устоять.              — У нас нет…              Хонджун прерывает Сонхва прежде, чем тот договаривает.              — Используй мою кровь.              Вампир почти прикусывает кончик своего языка. Это снова слишком. И горячий шёпот и уверенность, с которыми Хонджун это произносит. С ума сводит. Каждый раз всё больше и больше путает в своих лозах. Сонхва настолько увяз уже в них, что не в силах противиться. Настолько поглощён Хонджуном, что никогда уже не оставит его.              Пальцы проникают медленно, но удивительно гладко. Сначала один, затем второй. Хонджун извивается. Грудью прижимается к голой груди Сонхва, прогибаясь в спине, чтобы глубже на пальцы насаживаться.              Использовать кровь вместо смазки, вообще-то, плохая идея, но их это мало волнует. Хонджун уже готов на всё, а Сонхва просто полностью под его властью.              Замкнутый круг, из которого нет выхода.              Всё происходит очень быстро для Сонхва, но мучительно медленно для Хонджуна. Одному кажется, что он слишком торопится, а второму, что его растягивают уже целую вечность. Но когда вампир сначала приподнимает чужие бёдра, а после медленно входит в податливое тело, оба окончательно теряются во времени.              Хонджун стонет: громко, надрывно и очень сладко. Он сам поднимает и опускает свои бёдра, насаживаясь так глубоко, как только может. Он путает пальцы в волосах вампира и тянет его на себя, прижимая губами к своей и так уже истерзанной шее. Вынуждает кусать ещё. Вынуждает использовать его всего. Полностью. Без остатка. Чтобы ни одного живого места не осталось. Чтобы весь этот проклятый диван пропитался их запахами.              Хонджун почти хрипит, когда клыки всё же впиваются вновь в его шею. Хрипит и двигается быстрее и жёстче.              Вскрикивает от неожиданности, когда внутри ещё горячее становится от чужой спермы. Чувства абсолютной наполненности и принадлежности с головой накрывают. Второй раз вскрикивает, когда сам кончает, прижимаясь всем телом к Сонхва.              Им обоим нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Собрать все свои мысли в кучу и отдышаться. Им не нужны признания в любви или что-то ещё настолько же непостоянное, как слова. Они нужны друг другу. И это всё, что сейчас их волнует.              Хонджун так и прижимается к Сонхва, обвив руки вокруг его шеи, а лицом уткнувшись в его щёку.              Отстраняется совсем немного, только чтобы заглянуть в такие родные карие глаза вампира.              — Ты был рядом, даже когда я не помнил ничего про нас и просто… ждал? Ты бы продолжал быть рядом даже если бы я не вспомнил тебя? — на грани слышимости говорит Хонджун, но вампир достаточно близко, чтобы всё точно расслышать.              Сонхва грустно улыбается. Пальцами взъерошивает и так спутанные красные волосы и просто улыбается. Хонджун теряется в этой улыбке. Теряется, не улавливая причину такой реакции на его слова.              — Я бы ни за что не бросил тебя, — шепчет, а Хонджун кивает, но ощущает, как слёзы подступают. Всё ещё не понимает причину. Он что-то упускает, да?              — Я знаю, знаю, — хочет успокоить, предотвратить уже подступающую истерию, но и сам понимает, что даже не знает от чего нужно отгородить Сонхва. От чего именно из всего, что успело случиться.              После секса чувства обострены, и держать эмоции при себе ещё сложнее.              — Нет. Просто… В этот раз у меня не было выбора. Я так сильно хотел вернуть тебя…              Хонджун слышит, как Сонхва всхлипывает, и внутри него что-то ломается. Он старается оставаться спокойным насколько это возможно, но теперь ему всё ясно.              Сонхва всё ещё беспокоится из-за тех его слов. Когда он сказал, что не хочет, чтобы Сонхва обращал его.              Это сильно давило на него всё это время.              Зная вампира, он точно винил во всём себя. В его смерти и во всём остальном тоже. Изводил себя. А когда всё дошло до пика, когда держаться стало уже невозможно просто… сделал то, что сделал.              Он не может винить его. Не может ругать, что Сонхва нарушил своё обещание. Потому что он видел его, когда только пришёл в себя. Видел, в каком состоянии был вампир. Видел всё. Говорил с его детьми, которые знают Сонхва намного лучше, чем он сам. Слышал их рассказы о том времени, пока был мёртв.              Сонхва словно второй раз умер в тот момент, когда сердце Хонджуна остановилось.              — Я так хотел вернуть тебя, что сам не заметил, как оказался в рабстве у мага. Это было… Так ужасно. Видеть тебя, но не иметь возможность даже поговорить.              Это Хонджун тоже помнит. Помнит взгляды Сонхва на себе, когда он обнимал Ёсана. Когда совсем не помнил ничего о них, и рассказывал Ёсану, что встретил Сана, Уёна и Чонхо с таким пренебрежением, что самому от себя теперь мерзко. Сейчас он вспоминает об этом, как о страшном сне, который будет преследовать его всё время.              Он помнит, как ударил Сонхва, когда тот решил с ним заговорить. Помнит, как одобрительно улыбался Ёсан.              Слёзы уже сами по себе, но он не плачет, нет. Не замечает как солёные капли по щекам стекают. Он обнимает Сонхва крепче, жмётся ближе, а лицо в основании шеи прячет.              — Ты тоже должен меня простить. Я… успел сделать столько всего.              Их диалог похож на что-то из дешёвой драмы, но они слишком в своих мыслях, чтобы как-то иначе выражать свои эмоции.              — Для этого и нужна семья, да? Чтобы помочь тебе, когда это необходимо. — Хонджун говорит тихо и медленно, чтобы голос не дрогнул, а Сонхва в ответ только быстро часто кивает, обнимая парня поперёк спины.              Им обоим нужен отдых. Ещё немного времени наедине, чтобы успеть всё обдумать. Чтобы только вдвоём. А благодарить Сана, Уёна и Чонхо за то, что они помогли избавиться от оков мага и вытащить их, можно и завтра.              Можно и завтра, когда все мысли придут в порядок, а эмоции улягутся. Когда они придумают хотя бы одно оправдание, куда они пропали сразу после смерти мага. Хотя бы одно, которое устроит этих троих, потому что не для этого они помогали своему драгоценному создателю, чтобы он снова пропал.              Но всё это завтра. Сейчас они тонут в друг друге, отдаваясь собственным эмоциям.              А сейчас… им так жаль, что они бросили их.              Им так жаль. Но теперь они точно вместе навсегда. Потому что воскреснувший не умрёт, пока не умрёт тот, к кому привязана его душа.              Хонджун не умрёт, пока не умрёт Сонхва. А Сонхва теперь планирует жить целую вечность. Так что они ещё успеют все вместе поговорить, обо всех правильных и не правильных поступках. Теперь они точно успеют всё, что планировали.              — Я люблю тебя.              — До луны и обратно.              — Даже после жизни.              — Навсегда.