Ходель не носит юбки

      Ходель думала, что та неделя за закрытой дверью была худшей. Стены теснили, потолок казался низким, думается, можно коснуться пальцами. Хотелось увидеть небо еще раз, пропасть в его голубизне, раствориться, зачерпнуть воды из ручейка неподалеку, охладив руки до покалывания, и пробежаться по траве, такой острой почему-то.       Сидишь с самого утра до вечера в казарме среди шести кроватей, ползаешь везде, прыгаешь, забираешься высоко и пытаешься выглянуть в далекое окно. А вместо него видишь теплый солнечный луч, в котором кружится пыль. Лежишь на полу и наслаждаешься тем, как приятно оказывается ж и т ь.       Ругаешься с Безымянкой вечно, кричишь на нее, потом на себя. Ужасно одиноко. До боли в животе, такой резкой, точно бечевкой связали органы, перетянули. Скоро загниют.       Это вправду казалось невыносимым, не знала Ходель, что ждет ее потом. В будущем. Впрочем, думают ли о нем дети? Нет.       К вечеру в казарму залетела веселая Изабель, ураганом сшибая предметы, разложенные на тумбочке. Обняла девочку сильно-сильно, сдавив ребра.        — Иза-а-а! — завизжала Ходель, ударив девушку по плечу раз пять, пока та наконец не отпустила.       И все же улыбка ее тянулась до самых ушей, а веснушки, покрывающие теперь загорелые щеки, «прыгали» смешно, стоило Магнолии сменить настроение.        — А мы, Ходель, все мы, наконец уезжаем отсюда!        — Домой? — воскликнула испуганно.       Там было столь спокойно, умиротворенно, чрезмерно серо для девочки, точно в могиле лежит, окруженная белым бархатом. А здесь, на поверхности, — солнце, песок, трава, вода, деревья, цветы.       Боже, какие же красивые цветы! Пестрые, фиолетовые, и от чего-то аппетитные. Но Леви по руке ударил. Не едят их похоже. А так хотелось, хоть плачь! Она и заплакала.        — Нет, — ответил за нее Фарлан, с раздражением поднимая сброшенные вещи. — В разведку.        — А-а-а-а! — протянула воробушек, хлопнув в ладошки. — К дяде Эрвину!        — Ты уже дядей его зовешь? — отозвался Леви, заглядывая в комнату. А взгляд у него такой недоверчивый, презренный. — Не пытайся. Он враг.        — Враг? — повторила девочка. — Почему?

Хватит наступать на одни и те же грабли, птичка.

      Леви промолчал, занятый бинтами, которые покрывали его руки.        — Поцарапался? — продолжала расспрос дочка, но так и не слышала ответов. — Ой, все красное! Красное! Ты умрешь? — забеспокоилась она, машинально поднеся ручки ко рту.        — Дурная, — мотнул головой Аккерман. — Это ожоги от солнца.        — Солнце жгет? — повернула голову на маленькое оконце в конце комнаты, холодок пробежал по спине.       Вот же, солнце! Ударить бы за такое! Дурацкое-дурацкое!       И все же под солнцем этим ей теперь жить. Вставать с ним и ложиться прощаясь. Терпеть его осколки в глазах, щурясь. Ходить под взорами богинь, пусть и не верится в них пока. «Могли бы помочь моей матери, раз требуете покаяния».       Церкви на поверхности такие богатые, как замки в книжке с картинками. Витражи — стеклышки цветные — выложены в лик Сины. Смотришь и дивишься, чувствуешь себя таким жалким по сравнению с ними. Или так было задумано?       Колонны у зданий белые, кирпич ровный, дома крашеные в цвета прелестные. Именно прелестные, и никак иначе. Почему те люди живут в домах, похожих на изысканные сладости? Богини любят именно таких, достойных, да?       «Поэтому они дали мне ломкие волосы, да? Плохие? Не любят!», — презренно проследила за церковью, смеша своим видом Изабель.       Изабель. Какое имя у нее звучное, похожее на колыбельную, которую поет любящая мать. Тянется приятно. И-и-иза-а-абе-е-ель.

***

       — Папа! Папа! Где сестренка?! — кричала девочка, сжимая руку Аккермана сильно, тянула ее, а он, точно окаменевший, не поддавался. — Папа! Хватит молчать!       Но не вызвала она сожалений своими криками. Проследила за ним, черной тучей проходящим в сторону, сжимающим чашку с горьким, терпким чаем в руках.       Леви выглядел потерянным, таким, каким никогда не был. И лицо его выражало то, что не видела девочка ранее. Пугающее, болезненное, безумно резкое от неровного света свечи. Вот сейчас допьет и удушит.       Чашка была с грохотом поставлена на стол.        — Умерла.        — Что? — переспросила Ходель, сжимая длинную рубашку в кулачках.        — Умерла, — повторил грубо, глянув на нее. — Умерла! И Фарлан! Оба умерли! — после этих слов, словно презирая сам себя ударился о стену спиной, оставаясь около нее, как у опоры.       Страшные секунды осознания. Тишина, прерываемая громким плачем в тот же миг. Щеки сразу обожгло слезами, будто лезвиями резали наживую. Стояла, не двигаясь, вытирала лицо покрасневшее, а оно все по новой и опять становилось влажным.       Подбежала к отцу. «Обними же меня! Обними! Пожалей!».       А он стоит, не двигаясь, точно проживает те моменты снова: кровь повсюду, отрубленные конечности, ужасный запах, въевшийся в кожу надолго. Их смерть была страшной.        — Папа! Дурак! Папа! — не зная, что делать, юная Аккерман начала бить его по ногам, но боль наносила лишь себе.       А он, призраком, стоял спокойно.        — Прекрати, — тихо попросил. — Ходель, прекрати, — повторил дважды. — Захлебнешься в слезах, — положил тяжелую руку ей на голову, точно хотел взъерошить волосы, но тут же убрал.        — Вот и захлебнусь! И умру! С ними умру! — разозлилась девочка, но уставшая, уже не могла что-то сделать.

***

      Разведкорпус был для нее огромной крепостью. Неприступной. И сторожевые на входе, что держали в руках ружья, на это указывали. Серьезные такие, смотрели в даль, выжидая проблему. А она все не шла и не шла.       Ходель разрешалось находиться на первом и втором этажах, но дальше — нельзя. Оно и не нужно было малышке, девочка бегала по длинным коридорам, раскинув руки в стороны, играя во что-то. Смешила тем самым разведчиков, напомнила им братьев и сестер своих.       Однажды, пробегая так, заметила открытую комнату, и засмотревшись, врезалась!        — Ой! — воскликнула женщина голосом грубым. — Ах, ты же дочка!        — Папина, — подумав, что вопрос, ответила девочка, а затем приняла протянутую руку, встав. — А ты очкастая?        — Вся в отца! — засмеялась женщина. — Меня зовут Ханджи.       Слишком активная, она успела опереться руками о колени, а затем вскочить вновь. Неровный взъерошенный хвостик подскочил вместе с ней, упав на широкие, некрасивые очки.        — В него, раз его! — ответила странной фразой и улыбнулась.        — А ты чего здесь, а? — поставила руки на пояс. — Время обеденное, неужто поела?        — Уже? А я забыла! Я циферок не знаю, как по часам смотреть? Ой! Папа поругает!        — Нет, ведь я отведу тебя, — засмеялась Зое, схватив Ходель за руку.        — Бежим! — закричала девочка, и не соврав, правда побежала.       А Ханджи, удивленная, за ней.       И такой странной парой они оказались в широкой столовой.       Пахло вкусно. Чем-то сладким, а еще… апельсинами! Только недавно узнала девочка, что это, долго рассматривала, затем укусив корочку. Смеялись все, кто видел.       Ходель оглянулась в поисках отца. Помещение это, огромное, светлое, было главным для разведчиков. В одно время здесь встречаются все, энергетика у места совершенная. Только тут, средь столов и стульев, при запахе еды, наконец чувствуешь себя не на поле битвы. Будто дома у себя или на худой конец в кадетке. Отринули смерти, кровь, жизнь. Есть только они и кружка слишком горячего чая.       Но девочке те ощущения чужды.       Подмечает робко, что помещение вновь красят — одна стена уже белая, а другие все серые. А пол, как раньше, деревянный, а на нем досточки — их ногой перевернуть можно. Но за это ругают.        — Вона папа, — показывает пальцем на дальний стол. За ним отчужденно сидит Аккерман, окружают его Эрвин и Майк.       Скупой на эмоции, Леви находится в самом углу, но, кажется, шумная компания не доставляет ему неудобств. Он был бы не против смеяться с ними, да слова в горле застряли комком. Не запить, проглотив, не выкашлять.       Одними глазами следит за воробушком, который аккуратно огибает солдат. Она, маленькое чудище, кажется здесь безумно чуждой. С всей улыбкой легкой, светлой, с дурацким хвостиком на макушке.

«Леви, да ладно! Ей же очень идет, верно, Фарлан?»

«Ты ей кожу утянешь так…»

      Отмахивается от мысли быстро, ставит кружку на стол.       А девочка, нескончаемо веселая, забирается на лавку по левому плечу от него, по правому от Эрвина. Стоит на коленочках — иначе до стола не достает.       Ханджи размещается напротив, возле Майка.        — Детей крадешь? — саркастично замечает Леви, пододвигая малышке кружку с чаем, недавно взятым с раздачи.       Девочка слушает разговор невнимательно, всецело занятая посудой. Обхватывает ладошками, шипит от горечи чая, отставляет дальше. Лучше съесть ту кашу с комочками. Она слаще.        — Ха-ха-ха! — смеется Ханджи, откидываясь назад недалеко, а затем кладет локти на стол. — Так встречаешь друзей, да?        — Где ты видишь друзей? — хмурится Леви.        — Да вот же! — тянется рукой к лицу Аккермана, а тот бьет ее по ладони.        — Не смей, очкастая, грязными руками, — рявкает он от раздражительной шутки.       Ханджи, вообще, всерьез воспринимать запрещено. Именно запрещено. Язык у нее колкий порой, а действия резкие и смешные. И вся она, Зое, странная. Не встретишь таких людей более.        — Полгода, — раздается голос Эрвина.       Никто его фразу не понял.        — Пол года, говорю, ты здесь, — поправляется, а затем поправляет волосы Ходель, упавшие ей на глаза.        — Как свинья, — замечает Леви, доставая салфетку из кармана. — Ешь аккуратнее, никто не оберет, — вытирает ей щеки старательно.       Так, что девочке приходиться приложить силу, чтобы не двигаться.       Леви своеобразный отец. Заботливый? Да, но по-своему. С ним не поиграешь в салки, он не прочтет тебе на ночь сказку, но рядом, хоть поодаль, даже в том отвратительном подземном городе, знаешь, он всегда защитит.

Или это акция для маленьких деток?

      За полгода в разведке привыкаешь к режиму. Сам встаешь в шесть, даже без будильников, ложишься в девять. А в семь, да-да, теперь эта цифра у Ходелин любимая, полдник. Полдник лишь ее и для нее самой. Маленькая булочка, посыпанная сахаром и кружка молока. Леви спрашивал у работниц, мол, откуда такая доброта.       «На ребенка не жалко и большего», — смеялись поварихи. — «Нам, правда, и так некуда девать остатки. Не туда, да и не сюда. Испечем масенькой булочку, нальем молока. Она девушка боевая, пусть сил набирается. Глядишь, вырастет красивая, не худенькая, парня доброго найдет».       Вот и сейчас, доедая булочку, про которую забыла, она сонно смотрела за тем, как отец расправляет ей кровать.       Папа всегда казался девочке красивым. Волосы его, пусть и черные, да лежали хорошо. Не топорщились. Челка спокойно завивалась, спускаясь за бледный лоб. Глаза, отражение стали, напоминали Ходель спокойное небо, затянутое облаками.        — Хорошая погода, — вслух озвучила мысли девочка. — Перед дождиком…        — На улице ни тучи, — прервал ее Аккерман.        — Это сейчас! — рассердилась она. — А потом как возьмет! Как польет! — и руками смешно завертела.        — О-о-о, — протянул один из разведчиков, расположившийся на верхней полке, — такого добра нам не надо. Экспедиция скоро.       Совсем простой парнишка. Русый, веснушчатый и без одного переднего зуба.        — Тогда позже польет, — посмотрела она на солдата.        — Вот, так лучше, — усмехнулся он.

***

      Через три дня его койка была свободна. Ходелин осторожно, точно по битому стеклу, странно поджимая ноги, прошла к постели. А у одеяла уголок откинут. Теперь некому поправить.        — И ты умер, — тихо произнесла. — Что ж вы такие, а? Умирающие? — в пустой комнате звучало громко. — Целое кладбище, — ужаснулась она, а затем присела на свою постель. — Безымянка, а я умру? «Умрешь. И я умру»        — И папа?       Ответа не было.       Неделя после экспедиции всегда такая. Какая? Отставим подобное: жуткая, страшная, печальная. В то время очень т и х о. И от тишины появляется духота, точно сорняки оплетают оградку ранней весной. Сдираешь вроде, так тянешь, что зелено под ногтями. А оно, блять, уже корни пустило. Поздно.       В этот раз даже Смит не весел. Поддался тишине, расстегнул верхние пуговицы рубашки, чтобы было легче дышать.       Ходель обошла его кругом, цокнула языком. Уж больно не хотелось видеть дядюшку-командующего таким. Волосы прилизаны, но прядка выбилась. И то, вроде, не беда. Но только не для Эрвина, что олицетворял порядок. Как же он, командир отряда, выпал из реальности?       Девочка улыбнулась хитро, покачалась с пятки на носок и скоро подбежала к стулу. Казармы в разведке широки, да просторны. Мебели мало, одни кровати в ряд.       С большим трудом и громким скрипом стул, что был больше Ходелин по высоте, оказался в относительном центре.       На него она взобралась, воодушевленно выдав:        — Следующим номером выступает Ходель! — то были слова одного из управляющих бара в подземном городе. — Она расскажет вам стих «Солнышко», — после того, убедившись, что каждый взор направлен на нее, воробушек начала.

Солнышко на небе Раньше всех встаёт. Поздно спать ложится, Как не устаёт? Я бы не смогла так — По его пути, За один денёчек Небо всё пройти!

      Эрвин наконец улыбнулся, а Ханджи, стоящая в дверях, громко захлопала в ладоши. Отвлечься от пугающих мыслей оказалось приятно.       Девочка засмеялась так, как умеют только дети, чисто и непосредственно. Сразу начала кланяться, прямо на стуле, услышав шумные аплодисменты, не понимая, что те предназначены вовсе не ее мастерству.        — Упадешь, — Леви поспешил опустить дочку на пол, но и там неугомонная продолжила кланяться, как видела у других артистов.        — Кто же тебя научил? — ради приличия заинтересовался Эрвин.       Он давно, правда, приметил, что девочка далеко не глупая, наученная горьким опытом за все три года несовершенной жизни, но вовсе не представлял, зачем ему это знание. Ходель — не ребенок разведки, лишь временно проживающий в ней человечек.        — Сестренка Изабель! — похвасталась девочка. — Я читать не умею, она говорит, на слух тоже хорошо, — закивала головой.        — Ну, вот, — подхватила Ханджи, хлопнув девчонке по плечу. — Запряги отца, выучи еще, — кинула насмешливый взгляд на Леви. — Расскажешь, послушаем.       А Аккерман такой…спокойный. И этим безразличием дочку свою пугает. Нет реакции. Любой. Не ответил на слова Зое гневно, выказав пренебрежение к маленькой девочке, не поддержал идею. Леви даже не взглянул, занятый, похоже, чем-то более важным, чем его родная дочь.       Ходелин потерялась в громких голосах развеселенных разведчиков. Стояла маленькая-маленькая, не шевелилась. Сцепила руки в замок позади себя, улыбнулась глупо.       «Не любит?»        — «Любит», — отвергла Безымянку.       «А ты из его уст то слышала?»        — «Папочка неразговорчивый».        — Да ты правда… оживила корпус, — сам тому дивясь, произнёс Эрвин. — Какая молодец…       Разведчики получили ту черту, которую давно искали. «Все, ребята, ваше время сражения вышло», — пронеслось у них в головах с окончанием детского стишка. А дальше душа, выражаемая жизнью, сделала свое дело. Начались разговоры, смех, сразу, впервые за два дня, пришло чувство голода. Раньше от еды воротило, как от запаха внутренностей своего же товарища.        — «Молодец?», — то слово было принято ею с огромным удовольствием.       Таким, что малышка каждый год начала разучивать стишки и песенки, буквально у т о п а я в тексте. И не приносили ей удовольствия рифмованные строки, лишь желала Ходелин услышать «молодец» и «какая ты умничка».       Изабель всегда-всегда хвалила, проводя по волосам рукой. Так почему то стало роскошью?

Папа, я забываю ее лицо.

      Маленьким островком, таким черным, обуглившимся от ранних пожаров, тлели воспоминания. Сестричка Изабель в какой-то момент стала столь размытой, что не припомнить цвета глаз. Голубой? Зелёный? Пора выкопать из рыхлой земли оторванную голову. Только проблема — плоть сожрали червяки, точно надежды воробушка на любящую семью растворились в мыльном растворе.       То случилось в 840 году. В ночь до празднования восьмого дня рождения Ходель.       Эрвин и Леви сидели в пустой столовой. Одна из стен все еще оставалась серой. Покрытое ночью, помещение было холодным, влажным и очень крошечным.        — Я не уверен, что ей и дальше позволят здесь быть, — отозвался вдруг Эрвин, положив руки на стол.        — Да хоть что пусть делают, — отпил, уже холодный, особенно противный, чай. Из-за переживаний Леви стало абсолютно все равно. — Ходель по моей воле тут не останется. Кто ее обучит грамоте? Где? Среди дурных пятнадцатилеток ей друзей искать? А вырастет? Комнату выделять? Не общежитие.        — Она тебя возненавидит, — качнул головой Эрвин, пусть и знал, что сам поддерживает Аккермана.        — Кажется, она уже не прочь меня избить, — хмыкнул в ответ. — Я, знаешь ли, не за стены ее посылаю. Ходель все еще мой ребенок и я не стану делать ей хуже, — оправдывался скорее перед собой, нежели ним.        — Еще бы, — подтвердил Эрвин. — Я вчера забрал бумаги на поступление, забыл отдать, — продолжил…

***

      Девочка проснулась очень рано. Вся разведка спала, как и корпус, лениво освещаемый слабыми солнечными лучами. Ходель открыла глаза быстро, зная, какой сегодня день. Двадцатое число.       Черные волосы, обломками раскинутые по подушке, сохранили странную форму, даже когда девочка встала.       Воробушек потянулась, пригладила волоски, опустив их к плечам. Повернулась на постель, чтобы заправить. А на ней, в углу, лежала… кукла.       Расписная, с губками красненькими, ресничками угольными, раскинутыми в разные стороны. У куколки были завиты волосы, сделаны милые короткие кудряшки, скрытые под розовым чепчиком. Напоминала она дитя двух или трёх лет, правда, была намного меньше них. Платье пышное, розово-белое струилось до самых пят, а на них оказались надеты носочки.       Воробушек тихо и волнительно выдохнула. О такой красоте могла лишь мечтать, издалека наблюдая за аристократками, которые что только с такими не делали! Разбивали случайно, волосы расчёской выдергивали, одёжку рвали. Ходелин жалела кукол и ужасно завидовала тем барышням.       До того, что чуть не подралась с офицерской дочкой, когда та ради забавы кинула куклу со второго этажа.       Но отец, конечно, остановил.       Ходелин осторожно обошла новинку, боясь и пальцем тронуть. Взяла на руки, покрутив легонько.        — Опять имя думать, — вздохнула Ходелин. Фантазия девочки оставляла желать лучшего.       А куколка — чистый фарфор. Вся такая хрупкая, беленькая.       Девочка постаралась взять ее на руки, как берут детей обычно и скоро выбежала из спальни. Отец сегодня дежурит около столовой. Там его и нашла.       Стоял, рассматривая пустоту, точно видел в ней нечто. Тень падала на лицо, а волосы подсвечивались черным нимбом из-за солнца позади.        — Доброе утро, папа, — улыбнулась Ходель.        — Поздравляю с восьмилетием, — перевёл взгляд на нее, а затем на подарок в руках.       Понравилась, значит, кукла, раз прижала сильно. А Аккерман все переживал из-за того. Не знаток он, знаете, девчачьих вещичек.        — Спасибо! — взвизгнула Ходелька, подлетев к нему быстро, обняв одной рукой.       Мужчина руку ее снял, спустившись на колено подле девочки. Смотрел серьезно, пусть и знал, что слова его услышаны не будут:        — Воробушек, ты стала взрослой. А взрослые люди жестокие и чёрствые. Тебе нужно быть очень осторожной. Ты меня понимаешь?        — Да, не все хорошие, — закивала она.        — Обещай мне, Ходель, что если меня не будет рядом, ты сможешь за себя постоять. Не молись, богини дела не делают, — слова его Ходель не понимала.       Он, папа, может ли покинуть? Никогда! Все уходили, исчезали, умирали. А отец каждый день сидит по левому плечу в столовой, пьет невкусный горький чай, отказывается от кусочка посахаренной булочки и часто кричит на солдат. И это останется в вечности.        — Обещаю, да разве уйду я куда? — вновь обняла его, потянув за шею больно.

***

      Девочка была на веранде разведки, что так удачно скрывалась под старым дубом. И был тот так широк и необъятен, что ветки его могучие проросли в каменную оградку, обвив ту со всех сторон. Много времени, наверное, на то потребовалось.       Ходель любила это место. Полуразрушенное, забытое, но помнящие былое величие здания, которое теперь принадлежит солдатам. Еще лет тридцать назад по его коридорам стучали ровно каблучки юной девочки, внучки хозяйки поместья. И она, точно воробушек, наверняка выходила на эту самую веранду. Садилась на лавку, от которой сейчас одно название, и глядела в даль.       Ходелин аккуратно села на пол, а на коленки посадила куколку.        — Я имена не умею придумывать, — пожала плечами девочка. — Будешь Лялей. Так, знаешь, деток, малышей зовут, — пояснила она, расправляя платьюшко Ляле.       Но Ляля в ответ молчала. Только Безымянка и только она говорила с Ходель.       Лиловый закат скрывался в, кисельного цвета, облаках. Перед глазами стояла дымка. Все чернело, сначала краснея.        — Дождь будет, — такой фразой о себе объявляет отец, прошедший к ней со спины.       Под его тяжёлыми ботинками хрустят кусочки ломкого бетона. Звук тихий и приятный.       Девочка оборачивается с лицом непонятливым, смотрит, прищурившись, выдает:        — Как узнал?        — Видишь, небо багровое? К дождю, — поясняет тихо, затем присаживаясь рядом с ней.       То было неудобно, дубовые листья щекочут макушку и лохматят волосы.        — А я имя придумала. Ляля, — рассказывает девочка.        — Что? — вышел из прострации Леви.       Он не может ей признаться. Сильнейший воин со слабейшей проблемой по левому плечу. Она же раскричится, как узнает, покраснеет вся, завизжит и ударит по руке не больно. Зато душа, и так потресканная, снова дрогнет.        — Глухой! Говорю, назвала ее Лялей! — вытянула руки с куклой прямо к носу Аккермана.       Тот непроизвольно продвинулся назад.        — Неужели нормальное имя? — удивился мужчина, хотя то больше походило на сарказм.        — С чего бы нормальное? Детей так зовут маленьких, — хитро улыбнулась в ответ, затем рассмеявшись, полностью сломав все надежды Леви на адекватность дочери. — Папа, а я тебя люблю, — вдруг произнесла она, вновь повернувшись к небу.       Знала, что тот промолчит. Просто очень-очень надеялась… Да разве надеждой живут?       Аккерман встал как-то холодно, сложно, положил руки в карманы зелёного плаща, тот вмиг покрылся мелкими складками.        — Ходель, ты завтра едешь в интернат, — выдал тихо, но пришлось точно топором по девчачьей шее.       Воробушек вжалась в стену, глазами стеклянными взирая на мир.        — Забудь мои слова, — получилось у девочки надрывно, почти слёзно, но она была сильной.

Птицы не плачут, они летят.