Ходель не носит юбки

      Дурацкий сентябрь. Грязные покрасневшие листья, смешавшиеся с нечистотами этого мира, выглядят до безумия п р о т и в н о.       И он, такой высокий от чего-то, тоже. Отец, да? Еще бы.       Ходель молчит, выжидающе наблюдая за уезжающей в даль каретой. Не смейте сказать, что это взаправду.       Рука зама заведующей, костлявая и тяжелая, больно держит за ладонь, возвращая в чувства.        — Идем, Ходель, — говорит она, потянув за руку больно.        — Мне больно, дура! — восклицает девочка, упираясь. — Хватит!        — Какая безманерная сволочь, — тихо произносит, руки не опуская.       Восьмилетняя девочка мала и хрупка для своего возраста. Можно просто унести. И никакие слова не подействуют на эту женщину. Высокую, властную. У нее волосы, подметила девочка, плохие. Пучок на голове слабый, полуседой. А локоны редкие-редкие, как говорят «три волосинки».       Зато высокая, сука, как церковь. И платье ее пышное точь-в-точь стены каменные от жуков мелких. Детей. Цокает своими каблуками по плитке белой, не дай бог разобьет.       А здание внутри пустое. Огромное, будто раньше королевы ходили, гордо поднимая головы. Цветов много, правда, вялых. Листья большие на концах уже пожелтели и скоро отомрут.       Но рассмотреть не дают ничего; былое величие корпуса остается позади, вместе с потрескавшимися фресками, ангелками без рук у входа и чьей-то гипсовой ногой на вахте. Интересно, сколько статуя в разломанном виде и соберут ли ее?       Наконец, в коридоре, освещенном яркими свечами, слышатся детские голоса.       К одной из слишком шумных комнат и подходит г-жа Альте, остановившись точно у порога. Заводит девочку, нет, бросает ее руку, толкая вперед, начинает диалог:        — Я неясно выразилась, когда сказала, что в два мы СПИМ? — под ее взором дети замерли враз. Ходель поежилась тоже. — Иди, — обращается к юной Аккерман, захлопывая дверь.       Воробушек быстро отпрыгивает, а затем поворачивает голову на детей. А взгляд ее — запуганный волк. Взирают на Аккерман в ответ сорок глаз, светятся алым-красным, а комната затемняется все больше, пока вглядываешься в рыжие свечи.        — Эй, придурошная, — смеётся звонкий голос справа, привлекая к себе нездоровое внимание девочки. Ходелин смотрит на незнакомку сверху вниз, а тень ломких волос придает глазам ужаса. — Ты зачем в сон час пришла? Спать заставят, — хитрюга улыбается по-лисьему, разводя уголки губ далеко друг от друга, показывая зубы пожелтевшие.       Девочка эта, лисица, вся такая важная, и руки ее, тонкие до безумия, кажутся железными неуклюжими штырями.       Перебирает длинными пальцами короткие русые волосы, а те в ответ завиваются сильнее, лохматятся, касаясь подбородка.        — Сама такая, — хмурится Аккерман, кладя руки в карманы, пусть хочет залезть в них полностью, скрывшись от мира. — А я не по собственному пришла, — продолжает, перекатываясь с носка на пятку. — Заставили.        — Будто кто по-собственному, — лисичка оборачивается на детей-кроликов, а те, поджав под себя лапы, выглядывают из-за спинок деревянных кроватей. Можно говорить или нет?        — Ты кто вообще, а? — дерзит Ходель, не двигаясь с места.        — Святой отец Талой кличет, мать Альми, для тебя — Тальма, — девочка переворачивается с живота на спину, словно не желая этот разговор продолжать и имя Ходель ей вовсе не интересно. Укрывается одеялом по самые плечи, а ребятня — за ней. Все, как один, под одеяла.       Ходель по-странному озирается, не понимая проблемы, а та идет по коридору медленно, башмаками пол стесывает.       Воробушек видит единственную свободную кровать — на нее и прыгает быстро, будто давно здесь, знает, что останется с теми, кто ногами на полу в два часа. (Одни ботинки с обрубками мяса и костей внутри)       Шарканье приближается, вздыхает тихо шипением, давит жука громким стуком.       Ухом к двери прильнула, глазом к скважине замочной. Наконец уходит, забирая за собой шорохи.        — Что это было? — спрашивает Ходелин, приподнимаясь на кровати.       Но зайчата лежат будто мертвые, все накрытые одинаково белым полотном, точно обернутые в саван. Ручки фарфоровые по бокам, сжатые слегка в кулачках.       Ходель рассматривает их без зазорно. Девочки — принцессы. Кудри раскинуты по подушке в форме солнца. Плеч не касаясь, стекают вниз, на матрац.       Выглядят мягкими, плюшевыми, их лица. Носики аккуратные, глазки большие, реснички длинные на щечках красненьких. Свёклой натертые?       Аккерман морщится, стягивая с себя черную солому, называемую волосами. Дурацкие обрубки ниже плеч не растут, подгибаясь за шею. Колют кожу и выглядят убого.       Слезы приливают к глазам, но гнев замещает их, отыгрываясь на волосах.        — Ась? — приходит в реальность Ходель, смотря на ладошки, застланные черными волосами. Вырвала прямо с корнем.

***

      Привыкать к новому режиму оказалось сложно. Уже хочется есть, а время давно прошло, унеся с собой запахи из столовой.       Ходель стояла перед зеркалом в коридоре, рассматривая себя и свою новую одежду. Черные гольфики до колен, юбка белая, полусолнце, их закрывающая, рубашка простая, будто отцовская, а на правом плече — герб школы. Птица красная, вышитая нитками самолично.        — В таком не побегаешь, — вслух озвучила Ходель, привыкшая к тому, что мысли девчачьи не замечают. Наклонила голову в бок, недовольная тем, что слов тех не слышала из-за гула общего. Ученицы носились по коридорам, топая громко туфлями.        — А нам и нельзя, — за спиной появилась Тальма. Ей форма шла больше, выделяя темные детские глаза, особенно яркие при солнечном свете.       Девочка выгибалась явно неудобно, наклоняясь в сторону так, чтобы точно выходить из позвоночника Ходелин в зеркале.       Аккерман мотнула головой недоверчиво и тут же повернулась.        — Ты чего ко мне прицепилась? А? Мало ли тут людей, — сложила руки на груди, пародируя Леви неосознанно. — Шуруй, давай!        — Ой, какая злая, — в ответ прожужжала Альми, и сложила руки на груди тоже.       Ее улыбка ужасно раздражала Ходелин. Притворная, натянутая до самых ушей, заставляла набухать вены, кровь бурлить. Хотелось ударить, чтобы завидеть лисье спокойствие. Но руки все еще оставались на груди, словно приклеенные.        — В глаз хочешь? — прищурилась Ходель, сделав шаг вперед. О, Тальма была выше на пол головы. Как гнусно.        — Только посмей, я закричу, и тебя накажут! Били по заднице розгами когда-нибудь? Кожа вся красная становится, ребристыми следами покрывается. И ходишь, не садишься, больно, — после того расхохоталась.        — Папа запретил ко мне и пальцем касаться, — не сдавалась Ходель.       Тогда лиса отошла на шаг назад. Посмотрела вправо наигранно далеко, даже надставила руку над глазами, от солнца закрываясь. Затем влево.       За ней странно наблюдала воробушек. Дразнит. Чувство бессилия от того, что остановить нельзя.        — Не вижу его рядом, — показала желтые зубы вновь. — Будем подружками, Ходель, — поставила то не вопросом, и выхватив девчачью руку, пожала с неистовой силой. Так, что Аккерман сама пошла ходуном, стараясь остаться на месте.        — Подружками? — переспросила воробушек, потирая запястье, чуть ли не оторванное Тальмой.        — Да! Будем ходить вместе, сидеть напротив в столовой и ставить подножки дурочкам! — развеселилась Тала.       Ходель, недолго думая, пожала плечами. Папа говорил, что врагов из виду не выпускают. Правда, имел в виду титанов, но чем она, дурная, не титан?       Описывали их тупыми, странными и жуткими. Тальма из таких мерзких людей. И возраст, отнюдь не младенческий, плохо оправдывал лису.        — Тебе сколько лет, Ходель, — спрашивала девочка, пока тянула Аккерман в гущу народа.       Было непривычно биться о людей плечами и чихать от чужих волос, которые норовили попасть в нос. Гадость!        — Восемь четыре дня назад стукнуло, — отвечала с пренебрежением и громко.        — Не ори ты. Я же слышу, — ухмыльнулась лисичка, ловко пробираясь сквозь толпу в узких коридорах. — С прошедшим тебя, Ходель, — продолжила называть по имени девочка.       И так часто произносила, что Аккерман теперь находила его неудачным и некрасивым.        — Спасибо, — недовольно выдала. — А тебе?        — Десять, я старшая в классе, бойся меня, — после того резко остановилась.       Длинный коридор прошел, явив комнату более широкую, квадратную. Так называемую игровую.       Пол там был стертый и старый, будто не менялся и раз. А на стенах облезала краска желтая (Внутри есть ощущение — пожелтевшая).       По углам стояли те же самые вялые цветы, а под глиняными вазами валялись листы, сморщенные, будто изюм. Окна были огромными, пропуская столько света, чтобы каждая воспитанница забрала по кусочку.       Тальма быстро вбежала в круг девочек, примерно одного роста с ней, затащив насильно Ходелин.        — Знакомьтесь, Ходель, моя подружка! — гордо воскликнула.        — Которая по счету? — засмеялась одна из девочек, держащая в руке белую бельевую резинку.        — Двадцатая, — хлопнула по плечу Аккерман, чем заставила девочку прорычать оскорбление и скинуть ладонь. — Это Росинка, Иса, Сисель и Алона, — представила лисичка.       Ходель даже не старалась запомнить. Но первое имя ее сильно рассмешило. Правда? Что за ужас?        — Мы играем в резиночку, — высоким голосом пояснила Росинка. — Умеешь?        — Умею! — будто на слабо, поддалась Ходель. Она и в помине не слышала о таком.

***

      Дни в интернате были не плохи, но и радости не прибавляли. Ходель делала вещи на автомате, как-то скудно реагируя на людей. Чуждая всем, одинокая девочка.       Будто листья осенью, Ходелин постепенно вяла, становилась меньше, закрывалась от солнца, брезгливо отдающего крошки света.       Душу как водой окатило после осознания своей заурядности. Стоишь подле дерева красного, вскинув голову вверх. Лето ушло и не греет, как высушить? Или то вовсе не вода, а неприятно липкий деготь? Черным окрасил внутри, скоро до глаз проникнет, впитается, ослепит. Будешь ходить — мордочкой тыкать в людей и просить «Помогите не сдохнуть».       Давно девочка не думала о смерти, хотя, смотря на пустые после сон часа койки, чувствовала маленькие иголочки в сердце. Но дети всегда возвращались, укрывались льняными одеялами до самого носа.       И даже тогда оставались лучше Аккерман.       Вон та, да, там, у стены что сидит, с волосами огненными и длинными, сплетенными в косы пышные, — стихи читает. И не про солнце, воды и деревья. Про войну и людей. Да так чувственно, что преподаватели слезы платком смахивают. Ходель слушала девочку долго, сжимая кулачки за спиной. Придушит. Она придушит ее или себя, если не станет лучше.

***

       — Эй, Ходель, — вновь послышалось за спиной. То была привычно-хитрая Тальма, но сегодня более сонная. — Книжку читаешь? — продолжала, выглядывая за спину Аккерман, удобно разместившийся подле стеллажа с книжками.       Он был высокий и доверху заставленный старьем. Поэты те забыты и их произведения не на слуху. Воробушек потянула подружку за рукав: без слов приказывая сесть.       Альми и села, подобрав под себя ноги.        — Не читаю, учу, — быстро пояснила девочка. — Видишь стих? Две страницы он, большой.        — Для субботнего концерта? — Тальма явно не интересовалась всеми этими листочками, перекидывая взгляд на самые разные книги здесь, в итоге остановившись на синем переплете. Резными буквами было выведено «Сказки». — Какая разница? За выступление даже конфеты не дадут.        — Там родители будут, — пробубнила Аккерман, вырвав листок из, и так рассыпающейся, книжки. Тальма ухмыльнулась.        — Если будут, — пожала плечами. — Ты чего книжки рвешь, вот пойду и расскажу-у-у, — Тала облокотила голову о пыльную тумбочку слева. — Святая Сина в завете просила людей о смирении и ответственности. Из тебя прямо хлыщет и то, и иное, — засмеялась.        — Тише! — одернула ее Ходель. — Тогда пусть твоя богиня мне пропуск в библиотеку даст, — хмыкнула. — Мне повезло, что сегодня нет проверяющей… И вообще, иди отсюда, Тальма, — специально отодвинула девочку от себя рукой.        — Фу какая, — цокнула языком лисичка, вставая. Она резко отряхнула юбку, немного расправив складки. — Иса, знаешь, тоже стих читать станет. Переплюнешь?        — Лишь бы отец то видел, — погрустнела Ходель, даже и не веря, что сможет его встретить.       Завидев то, что подруга ушла, Ходель достала из кармашка маленькую потертую куколку. Голубой лоскуток.        — Безымянка, помоги мне, а, — взмолилась девочка.       «Ты хочешь, чтобы он тебя похвалил? Учи тогда, дуреха, любовь не за просто так дается»        — Я помню, — угрюмо вздохнула она, опустив глаза в полустертый текст.

***

      Леви видел все то же, что и дочка. Раскрасневшиеся листья, кучей наваленные на веранде. О, Ходель, ты знала, что дуб разрушил перила? Скоро и сама она обратится в пыль.        — Солнце красивое, — вдруг выдал Эрвин, кидая сигарету на пол.        — Ты сюда любоваться пришел? — повернул на него голову Леви.       Холодный ветер сдул челку со лба, оголив черные брови. Лицо Аккермана не было грубым. Просто… Это его манера. Необычная и несколько оскорбительная.        — Тебя повысили, а ты не рад, — усмехнулся Смит, облокотившись о кирпичную стену. Плечи у него ровные, широкие. Под стать стандартному солдату в головах общества.       Леви не такой. Леви…обычный. Слишком земной, чтобы его назвали великим… и назвали же! Назвали, прицепив орден, железку, на грудь. Интересно, где он и не выпал ли по дороге из кармана? Фиолетовый, граненый, с золотыми вставками по краям. А в середине — лик богини, обрамленный серебром. Чрезмерно праздничный для сегодняшнего черного дня.       Аккерман полностью развернулся на Эрвина, взглянув на него так, что по глазам читалось: «Ты смеешься надо мной?».        — Чему радоваться? Тому, что теперь мне придется ходить по банкетам с прочими командирами или что на мне ответственность за отряды?        — Не будь категоричен. Все были в курсе того, что тебя точно повысят, — мягко улыбался Эрвин, утомленный сегодняшним днем. Его голубые глаза выбивались из осенней картины, словно чувствуя это, мужчина часто их закрывал, проваливаясь в легкую дрему.        — И так ясно, — Аккерман встал подле Смита, но не смел трогать стену, боясь испачкаться побелкой. — Завали меня работой в субботу.        — Чего? — усмехнулся он. — Ты больше не на моих плечах, только же разговор был, — а затем, до конца осознав странную просьбу Леви, продолжил. — Зачем?        — Чтобы совесть не мучила, — закончил разговор Леви, спустившись с лестницы.       Эрвин нахмурился, но спрашивать не стал. Лишь оттолкнулся от стены, пройдя за Аккерманом. Теперь было странно слушать его глухие шаги, не видя подле черную макушку, мешающую Леви спокойно передвигаться по корпусу. Первое время Ходель и на шаг от него не отходила, маленькая. И глазами смотрела испуганно на мир. Разве что к Эрвину бежала охотно. Мяла ему рубашку, пока на руках сидела, сжимала ручками, будто для подстраховки, но волос не касалась, как делают то дети.       И когда прощалась, плача надрывно, все мямлила «Папе не говори, что плакала, папе не говори!», бедную рубашку почти порвала, пока тянула на себя. Эрвин и не знал, что ответить. Она маленькая, а он солдат, отбросивший земное. Тихо пообещал забрать с собой в могилу ее сегодняшние слезы, а она сразу оторвалась от плеча, серьезно взирая в его голубые глаза: «Не думай умереть без меня!... Это можно папе сказать», — наконец отпрянула, вытирая красные глаза.       А ошарашенный Смит еще долго сидел на полу возле стола, обдумывая ее действия по-странному долго. Все дети эмоциональны или она, Ходель, настолько не хотела уезжать?

***

      Уже полдник. Ученицы галдят, превращая столовую в птичий базар. А помещение это светлое, родное. И все для ребят сделано — стульчики маленькие, столики низкие. Удобство непривычно.        — Сегодня манник и чай, — Росинка скоро подбегает к столу, стукая по нему чашкой с яблоками. — Берите по одному, — оповещает девочка. — Я дежурная, мне разрешили, — радуется она, специально вертясь вокруг, чтобы показать фартук.        — Спасибо, — быстро отвечает Ходелин и, отрывая глаза от вырванного стиха, забирает одно маленькое красноватое яблочко. Они кислые, но по-приятному. Можно побить их о стол недолго — сок под кожурой собирается и вроде даже не так плохо. Или солью посыпать, стоящей на раздаче.        — Какая щедрость, — лыбится Тала, забирая яблоко из тарелки, и сразу же его кусает.       После того дежурная мигом убегает обратно. Помощница.        — Росинка замуж выйдет, — зачем-то продолжает Тальма.        — «Ей десять», — обрывает про себя Ходель, вчитываясь в строки. Буквы скачут перед глазами.        — Росинке мама сказала, что уже засватали. А жена должна быть покладистой и мужа уважать. Так богини говорят, — совершенно спокойно продолжала лисичка.        — Слушай, — наконец сорвалась воробушек. — Это ее дело, хватит совать в него нос, — после чего демонстративно отодвинула стул, скрипя плиткой на полу.        — Я тебе секреты рассказываю, а ты, — Тала кладет руки на стол. — Дружи со мной, Ходель, я плохого тебе не сделаю. А им могу.       Ходель повернула на подружку голову. После паузы лиса продолжила:        — Росинке надо будет ребенка родить, — кивнула сама себе. — Не сейчас, потом. А она умереть может. Роды, знаешь, сложные бывают.        — Зачем мне эта информация? — спрашивает девочка. — Я не собираюсь иметь детей.        — У меня мама вчера умерла, брата рожая, — повернула хитрое личико на Ходель. — Он орет дома, есть просит. А она в церкви гниет.        — Странные у тебя отношения со смертью, — Ходель крутит у виска пальцем, а затем отламывает кусочек манника.        — Как так? — спрашивает лисичка, пододвигая чай Ходелин себе.       А Аккерман хватает ее за запястье, всем видом показывая, что это делать не разрешала. Все же продолжает разговор.        — Я, пока дома была, после каждой вылазки за стену видела пустые кровати. И на них никто не сидел, будто они — алтарь. Людей оплакивали рюмкой, грустили и становились тихими. А ты смеешься. Что тебя веселит?        — Ирония, — Тальма резко сует кусок манника в рот и замолкает.       Впрочем, то только на руку Аккерман.       Ходель редко отвечает на легкий разговор одноклассниц, они говорят про оценки, игрушки и никто не затрагивает следующую субботу. Словно та проклята и упоминания не выносит.       За короткое время огромное здание опускается во тьму, а свечи зажигаются старшими детьми торопливо. И только там, где нужно. В спальнях, игровых, помещениях воспитателей. А коридор, ранее чрезмерно светлый, теряет солнце, становясь непригодным.       Аккерман бросает мимолетный взор на огромный дуб на улице, невольно вспоминая корягу в разведывательном корпусе. Ее и деревом то не назовешь. Теперь не назовешь. Настоящий дуб огромный, ровный и красивый. С веток падают желуди, разбиваясь о плитку, теряют зеленые шапочки. Младшеклассники называют их солдатиками и играют, будто в куклы. Ходель на то, конечно, фыркает. Она же взрослая. Так папа сказал.       Даже Ляля, милая игрушка, трепетно храниться под пышной подушкой подальше от прозорливых девочек. Не дай Сина разобьют!       И в этот раз, как и в другие, воробушек садится на край кровати, расправляет длинную ночную рубашку с рюшами, утягивает бантик возле шеи, что норовит развязаться. По нему, вообще, проще всего узнать характер девочки. Заводные не завязывают, видя в том ненужное действие, покорные вяжут на слабый узел, чтобы каждый вечер переделывать завязочку, а у малышей столь тугой бант, что не развяжешь больше — только срезать.       Аккерман прихлопывает по волосам, заставляя их упасть на плечи, достает отцовский подарок из укромного места, крепко обнимает, повторяя слова о том, что скоро все станет лучше. Еще немного разглядывает прекрасное фарфоровое лицо и убирает обратно. До следующего вечера.       А теперь пора ложиться. Ходель полностью укрывается одеялом, тихо шепчет стих. Голова тяжелая, никак не заснуть.

***

      Утро теперь ассоциируется с колокольчиком. Звучным, громким. Медный и старый, он наверняка пережил множество детей, да и старую заведующую, которая редко появлялась на людях. Но когда была — стучала тростью то ли от волнения, а может ее телом давно овладел тремор. Женщина часто причмокивала, но никак не могла освежить сухие губы. Все ее лицо было каким-то выцветшим, а темные тени забились в складку век — смешно выделяя глаза. Ходель она нравилась. Нравилась тем, что оставалась стойким человеком, и ее все боялись. Все! Каждая крыса. Раз Ходелин удалось побывать в ее кабинете — помогала с плакатом, перенося материалы в игровую. Там, на ветхом диване в цветочек, который, конечно, был ими обит повторно, валялся старый зеленый плащ. Плащ с нашивкой разведки. «Не она же сама воевала», — подумалось Ходель, пока она рассматривала сине-белые крылья. «Сын», — вдруг выдала женщина, но ничего больше не добавила, надеясь, наверно, что Аккерман поймет.       Воробушек одевалась быстрее всех. Она не трепала языком о бессмыслицах, но и не смеялась. Быстро застегнула пуговку на юбке, подтянула гольфы, подходя к зеркалу, у которого толпились девочки.        — Ходель, мы лишь тебе не заплетали, — улыбнулась Росинка.       Тальма протянула: «У-у-у», — зная, что теперь подружка станет ходить с колосками.        — Нечего мне заплетать, — отказалась Ходелин. — Плети Алоне, у нее длинные и густые, — после чего хотела уйти, но девочку вновь окликнули.        — Не ходи замарашкой, дай хоть хвостик сделаю, — упрашивала Росинка с улыбкой.        — Сделай, — вдруг опомнилась Ходель, вспомнив вчерашний разговор. Умрет. А если правда умрет?       Тальма сразу захлопала в ладоши, усаживая воробушка на соседнюю кровать. Она же подавала Росинке гребень и резинки.        — Больно долго хвост делаешь, — обиженно произнесла Ходелин.        — Ой, разве не знаешь, как ровный тяжело состряпать? Неужто не заплетали тебя? — удивилась девочка, пока обворачивала вокруг резинки тонкую косичку, чтобы прическа смотрелась интереснее.        — Заплетали… Давно. Когда сестренка была, а потом нет. Потом сама. А, ну, Ханджи пыталась, но, правда, выдернула мне клок волос. Папа сказал ей ко мне не прикасаться больше, — вспоминая, Ходель улыбалась.       А вот одноклассницы ужасались ее халатности, особенно понимая, что Ходель из тех, у кого «три волосинки».       Коридоры вновь наполнились шумом, к которому Аккерман успела привыкнуть. Она успешно лавировала между ученицами, одновременно повторяя стих, пока из приоткрытой двери возле коридора учителей, не расслышала:

«На лету они звонко поют, А вокруг зеленеют луга, И стоит, словно зеркало, пруд, Отражая свои берега. И, как в зеркале, меж тростников, С берегов опрокинулся лес, И уходит узор облаков В глубину отраженных небес.»

      Ходель резко остановилась. Это Иса. Девочка уже в щелочку видит, как рыжая взмахивает беленькими руками, очерчивая ими круг, да так ловко, будто изящная танцовщица. Как улыбка ее, милая и уютная, сверкает. Как яркие волосы аккуратно спускаются по плечам, придавая образу пышность леса. Нимфа.       Она красивая.       Она умелая.       Она золотая.       Она молодец. Молодец. А почему Ходель не молодец?

Почемуонапочемунеяпочемуонапочемунея

      Аккерман сжимает кулаки за спиной, даже не догадываясь, что расцарапала нежную кожу ногтями, и кровь станет падать на пол вскоре.       Красная дорожка протянется до самого медпункта, напоминая ту, что ждет маленькую Аккерман впереди.       (Кожа разъестся от частого пота, а горло станет болеть посреди знойного лета. На ногах будут следы полукругом. А волосы, наконец отросшие, поломаются без хорошей еды)        — «Папа будет знать что она лучше что она лучше а не я», — … — «Он не скажет, что любит меня. Не скажет! Ведь я не лучшая… Правда, да! Не появилась на свет красавица и не получилось у меня талантов!.. Мама, наверно, прелестной была, раз он ее выбрал»       Да, Ходель. Лея казалась белой лилией среди темноты грязного города. Она, такая маленькая и хрупкая, низенькая тринадцатилетняя девочка, вовсе ничего не боялась. Грязи не боялась, ступая за любимым во всякое место. Похоти не страшилась, как другие, притуплявшие взгляд при виде шлюхи. Все повторяла сказки о солнце и воде, о том, как красив закат, опускающийся за огромные стены наверху.       А он слушал, пока чистил нож от крови, так некстати прилипшей к железу, и поддакивал редко. Боялся спугнуть свое солнце и ее улыбку.       Лея не страшилась его нрава, взгляда уставшего и злого, обнимая крепко. Леви в ответ зарывался в волосы ее, чувствуя себя нужным. Просто, блять, любимым.       И ей это нравилось. Жить подле него и взрослеть рядом.       Она надевала две юбки, чтобы платье казалось пышнее, заплетала косы и шла к любимому. Они долго сидели на диване, глупо стараясь начать разговор, неловкость разбавляли редкие поцелуи. Леви, частенько, медленно расплетал ее длинные косы, а затем — заплетал обратно, делая их до безумия кривыми. Она невинно смеялась, угрожая тем, что выйдет на улицу с ними. А Леви хмурился, отговаривал.       Лея была на год младше и поражала собственной наивностью. От нее же и умерла. Настолько сильна была его обида, что труп девушки не удостоился внимания, оставшись гнить в грязи.