Ходель не носит юбки

      Пробираясь сквозь грязную толпу, Лея часто задерживала дыхание. От ужаса или зловония? Ее жизнь не была самой простой, а сейчас стала в разы хуже.       Девушка вновь на пороге борделя. Снаружи стены его были неотесанными, покрывались трещинами день ото дня. Темная краска глухо падала наземь, и девушка оставалась обязана ее сметать, убирать куда подальше.       «Все лучшее для наших клиентов!», — смеялся отец неделю назад, когда давал дочери в руки метлу. Не шлюхой же ее делать, а отрабатывать жизнь надо.       Хотя, правда, мужчина и туда бы ее пропихнул, нарядив в короткое платье, но больно мала была девочка, да глупа. Обманут на деньги — убыток карману.       Она убрала ломкую челку со лба, вытирая пот. Взглянула вверх. Никакого ей неба больше. Будто наказание, приговор, чернота струилась над лилией, заставляя сжаться. Иногда Лея воображала, что где-то там звезды. Они ярко светились белым, мерцая бесполезно, ведь люди зажгли факела. Не видно их, бедных.        — Хватит в облаках витать, — сложил руки на груди парень справа. Высокий блондин, покрытый частыми родинками. О, он не был идеалом красоты, лишь нагонял ужаса следами от язв. — Тебя не за тем наняли, чтобы ты тупо в потолок пялилась, — продолжил, затем уйдя внутрь.       Лея проследила за ним взглядом. Ей было наказано молчать, ни с кем не говорить, оставляя взор на стенах и полах. Но лилия оставалась непослушна.        — А сам то! — бурчала под нос, сгребая нескончаемую грязь в огромную кучу. — Кто? Уборщик! Так и мой полы, святая Сина, — взмахнула головой, тем самым заставив челку лечь у глаз вновь.       Лилия громко выдохнула, оставляя метлу у входа.       Мелодично звякнул колокольчик над дверью. На девочку вмиг устремились глаза, но потеряли интерес к ней так же быстро.       В нос ударил запах дешевых духов с розами. Боже, неужели те женщины не знали, как пахнут розы?! Очень нежно, совсем немного и далеко не все. Некоторые отдают травой, дешевые, а вот дорогие, что стоят в домах знатных леди, пропитаны роскошью и сладковатым привкусом.       Работницам Лея дивилась, и сморщившись, натягивала ворот рубашки до самых глаз.        — Боже, ты как дрянной ребенок, — громко и пискляво восклицала одна из сотрудниц.       Она лежала на длинном красном диване, держа в руке дымящуюся сигарету. Ее глаза были узкими, потому женщина врала о своих азиатских корнях, сдирая двойную плату. Волосы — единственное, что прикрывало огромное декольте — иначе — расстегнутую розоватую рубашку. Она же подчеркивала пышные формы дамы, стягивая талию.       Лея сразу припоминала отца, глядя на женщину. «Мужчины любят, когда есть за что ухватиться. Кто захочет тощую трахать?», — в тот момент он был особенно омерзителен для Леи. И когда лестные речи мужчины сменились подобным мусором?        — Я и есть ребенок, — ответила Лея, смело шагая к кабинету руководителя.       Раздался громкий смех из всех углов, а тот блондин перегородил ей путь, насмехаясь:        — Если хочешь присоединиться к нему и Элле — милости просим!       Девочка отступила нахмурившись. О, эта Элла бесила ее больше всех своей схожестью с покойной матерью. Длинные темные волосы, немного вьющиеся, находились в вечном пучке. А губы были красные. У мамы — от природы. А Элла покупала помаду яркую, ненатуральную, каждые пять минут ее поправляла, смотрясь в маленькое голубенькое зеркальце. Мамино зеркальце.        — Интересно, какого ебать шлюху, представляя на ее месте покойника? — такой фразой объявил себя иной мужчина.       Он заходил сюда крайне редко и никогда не снимал девушек. Просил рюмку водки, входя медленно, как лесной волк обхаживающий деревню.       Лея без зазрения совести рассматривала мужчину в круглой черной шляпе. Он всегда был в длинном плаще, выглядящем на нем от чего-то богато, в карманах гремели деньги, ударяясь о револьвер в кобуре. Волосы спускались на шею, никогда не двигаясь, будто приклеенные.        — Кенни, какие люди! — вскинула руками проститутка у бара. — Тебе как всегда?       А он не ответил, глядя в глаза лилии. Волк и маленький кролик.        — Не испугалась, — пожал плечами Аккерман, словно того желал, сразу сел за стойку, забирая рюмку.        — А чего бояться? — сказала девочка. — При всех ребенка зарежете? — склонила голову в бок.       До того невинно Лея выглядела, что Кенни позволил себе хрипло рассмеяться, громко стукая пустой посудой о стол.       Замолчали все. Кенни Потрошитель — не тот, о ком стоит шутить.       И под подобное немое шоу в бордель тихо забрел мальчишка лет двенадцати. Но то лишь на вид. У него были детские пухлые щеки, хотя сам ребенок оставался худым настолько, что синяя рубашка висела на теле. Он с пренебрежением оглянул место, повторяя лицо Леи в начале. О, Л е в и не понравились их духи.       Лея взглянула на него. Обычный оборванец, как и другие сироты здесь. Прибился к маньяку и радуется жизни.       Блондин толкнул девочку в плечо, заставляя уйти. То она и сделала, скоро выбежав из здания. Снова взяла в руки метлу, лениво смахивая краску с пола.        — Ты странная, — рядом показался тот мальчишка, поправляя темную челку, падающую на лоб. Он глубоко вдыхал подземный воздух, привычный к пыли, но не ядреным розам. — Кенни и по шее полоснуть может.        — Нет, — покачала головой Лея с улыбкой. — Это ты странный тогда. Я для него проходимец, а ты вьюном вьешься вокруг.       Аккерман нахмурился:        — Вот же… Дура, я же не обвиняю тебя, пиздец, что папаша, что дочь, оба тупые, — продолжал незрелые речи. Мат из его уст звучал смешно, особенно сейчас, пока голос не сломался.        — Он опять что-то натворил? — с выжиданием спросила лилия, прижав к себе палку.        — А я откуда знаю. Наслышан, — посмотрел вверх, туда, куда обычно вглядывалась Лея, ища звезды.        — Темно, правда? А вдруг земля там покрыта огоньками, которых мы не видим из-за света? Вот бы потушить факелы, посмотреть. Знаешь, как красивы звезды? — она тоже подняла голову.        — Нет там звезд, — Леви хотел бы уйти, но Кенни н а д о ждать. — «Совсем спятила».        — Не дури мою голову, — вздохнула Лея. — Может здесь и нет. А там, — указала пальцем. — Есть. За землей, за поверхностью. Видел когда-нибудь?        — Откуда? — хмыкнул мальчик, и тут же был схвачен Леей за запястье.        — Пошли, я покажу! Пошли! — восклицала она, потянув мальчишку за собой.        — Оставь меня, — резко одернул руку, сдерживаясь для того, чтобы не достать нож.        — Никто со мной не ходит, — поникла она, демонстративно развернулась и продолжила махать метлой.       Леви отступил на пару шагов назад, ударившись о руку дяди.        — Эй, кто из нас пил? Идем, Леви, — качнулся вправо.        — «Леви», — повторила Лея про себя.       Дни в подземном городе были короткие. Не видишь солнца, не слышишь птиц, которые повествуют о начале или конце дня. Чувство смерти за спиной обретает форму, хлюпает по грязным лужам костлявыми ногами. Лея и рада сбежать, да связана по рукам и ногам веревкой. А еще ошейник закинут на шею. Уйдешь чуть дальше — шипы пробьют нежную бледную кожу. Золотая клетка медленно стала деревянным ящиком с дряхлой щеколдой снаружи.       Лея вскинула руками вверх. Она уже который час просто лежала на кровати, не зная, что и поделать. Махать метлой весь день не хотелось, а темная квартира из трех комнатушек давала мнимую свободу. Пройдешь от шкафа к другому, посмотришь на пустые пыльные полки.        — «Когда-то в них стоял хрусталь», — девочка кивнула, уходя в другую сторону. Она сжала грубую ткань юбки, и встав на табуретку, выглянула в маленькое окошко.       Люди за ним ходили грубые и пьяные, часто ругались и даже не пытались улучшить свою жизнь. Прожили до двадцати пяти — вот радость! Можно сразу пойти за досками и сколотить гроб. А еще лучше — повесить на родственничков. Пусть хоронят, как хотят. Мертвецу и в холодной яме, как на перине.       Пнув камень, пробежал низкий мальчишка. Он перекидывал нож из левой в правую руку, вертя им в разные стороны.        — Леви? — девочка вытянулась, разглядывая его, но табуретка пошатнулась, упав вместе с Леей.       Девочка тихо вскрикнула и потерла ушибленный бок.

***

      Если бы жизнь Ходель оказалась слащавым романом, то он набрал бы пять страниц крупным шрифтом. А сейчас, пока девочка все еще жива, и сердце ее бьется часто-часто, я позволю себе продолжить историю.       Что стало бы с Ходелин, если бы Лея не оказалась в руках маньяка? Девочка росла бы счастливее, а ее жизнь походила бы на сказку?       По крайней мере сказку в голове.       Там, внутри, можно придумать все. От огромнейшего дома, чья крыша — ванильный крем с посыпкой, а стены — имбирные пряники, до нормальной семьи.       Леви вырос, а Лея нет. Ходель растет, а Леви стареет.       Г-жа Альте громко хлопает в ладоши, заставляя всех заткнуть рты. Женщина аккуратно пинает декорацию, что так неудачно оказалась около ее туфель, выдает:        — Девочки, если не хотите опозориться, то вбейте себе в голову простую мысль: «От вас ничего не ждут и вылезать из себя смысла нет». Ваши родители итак знают, какие вы умнички и вообще золотые дети, так что не переживайте.       Женщина поворачивается в сторону старого пианино, рукой подтягивает длинную юбку, забирая с собой, садится за инструмент.       Она кладет пальцы на белесые клавиши изящно, точно в ней наконец проснулась женственность, до этого момента скрытая.        — «Наверное г-жа Альте была красивой в молодости», — подмечает Ходель, наблюдая за тем, как ловко у женщины получается играть.       Мелодия плавная, точно спокойная горная речка. Ноты текут друг за другом, сливаясь в один возвышенный поток.        — Нравится? — лисичка упирает локти в плечи Ходель.       Аккерман тут же их убирает, тихо поясняя: «Больно!»       Но ответ на вопрос не дает.       Нравится, конечно нравится. Такое и отцу понравилось бы, да? Если воробушек сыграет также, то получит излюбленное «молодец»?       Но уже через пару секунд к пианино подключается хор. Складный и звучный, он исполняет песню детскую, но даже так сердцу горько. Слишком много тянут ноты, выходит церковная молитва, а не веселая сказка.       Тале такое по нраву. Она растягивает губы в улыбке.        — Я помолюсь за тебя Сине, воробей, — лисичка прыгает со сцены, приземляясь на доски с грохотом.        — «Откуда про воробья знает? Кто сказал?», — Ходелин качает головой в сторону, прогоняя мысли. — «Мне не до тебя, Тальма».       Отвергла и убежала из зала с трудом. Пришлось огибать учениц, которые усердно носили стулья, воображал, пародирующих репетирующих, и художниц, бережно расставляющих реквизит.       Девочка спешила встретить отца.        — Здравствуйте, — говорила она каждому взрослому, хотя те и не слышали. Они резко останавливались, когда маленькая девочка пробегала у них под ногами.       Ходелин встала в холле возле разбитой статуи, теперь накрытой тканью.        — «Скрывают недочеты. Солдаты тоже так делали, не сдвигая шкафы при уборке», — Ходелин облокотилась о стену, кидая внимательный взор на каждого в плаще.       Родители заходили неторопливо, лениво, шагали редко, все не смея расставаться с прочими. Обязательно следовало обсудить каждую фреску и обитый стул. «Какие мы хорошие родители! Отдали детей настоящим профессионалам!», — кивали они, оправдывая себя. «Правда, мы очень любим дочь. Очень, правда! Приезжаем на каждое открытое занятие раз в полгода!»       Ходель цокнула языком от лицемерия и зареклась не быть такой взрослой. А еще лучше — вовсе не иметь детей.       Но отец все не шел. Холл успел опустеть, оставив после толпы слякоть с сапог, которую теперь вытирали наказанные ученицы.        — Опоздает же, — тихо выдала она. — Главное, чтобы на десятый номер успел. Пусть опаздывает, — простила девочка, глянув в огромное окно.       На нем виднелись разводы. Сразу ясно — Тала мыла.        — Ходель, концерт начался, — оповестила Росинка, опуская ведро на пол.       Вода тут же расплескалась, упав на девчачьи туфли.        — Знаю, — ответила, а затем присела на корточки. — Папу жду.        — А если он занят? Всю жизнь вот так просидишь? Ты же взрослая девочка и должна понимать, почему ты здесь, — Росинка нахмурила бровки, будто те слова адресовались ей, а не Аккерман.       Воробушек оставалась спокойна. Ее лицо совсем не поменяло выражение. Мрачное и холодное, как снег, бледнело на глазах.        — Потому что дети не живут в воинской части.        — Ты уверена?        — В чем? Вправду же не живут, или не веришь? — подняла глаза с пола на подружку.        — В том, что он любит тебя, Ходель, — как то жестко поставила точку Росинка, не моргая. Она глядела на девочку своими темными глазами, не смея оторвать взгляд.        — Он скромный. Папа уставший и у него нет времени на любовь, — она хотела продолжить, но паузу урвала Росинка.        — Тогда не надейся, что увидишь его сегодня. Побереги отца, раз так предана. Он просил тебя о чем-то? Выполни это. Я так и сделала.        — Согласилась на помолвку? — зачем-то спросила Ходель, а получила в ответ стеклянные глаза, в которых теперь нет слез.       Росинка макнула дырявую посеревшую тряпку в воду и надела ее на палку.        — Да. И ты, Ходель, напиши отцу. Спроси, что нужно сделать. Любви просто так не бывает. Все требуют за нее нечто: покорность, власть, деньги, счастье.       Старшая резко опустила швабру на пол, начав уборку.       Ходель обошла девочку, направляясь в концертный зал.        — «Он не любит меня? Не хочет замечать? Если я стану настолько большой, что не смогу затеряться в других мыслях, то он полюбит? Если я стану лучшей? Лучшей во всем».