Ходель не носит юбки

      Ходель стояла за кулисами и наблюдала за нервными детьми. Они сильно волновались, много смеялись и постоянно одергивали друг друга, чтобы не услышали в зале.       А воробушек не беспокоилась. Ей ни к чему. Отец все равно не увидит.       Нет, увидит.       Леви долго уговаривал Смита передать около двадцати отчетов себе, но, Эрвин, скрестив руки на груди, послал Аккермана куда подальше. А именно — на детский концерт.       Мужчина боялся посмотреть дочери в глаза, словно знал, что увидит в них покойную Лею.       Этого он не хотел больше всего. Ее чрезмерной наивности, легкой улыбки и до невозможности яркого румянца на щеках. Лея ему снилась. Не так давно, в ночь, после отъезда дочки в интернат.       Девушка тянула к Леви свои тонкие белоснежные руки и улыбалась. Ее платье было измазано в крови и пыли, но лицо оставалось чисто.       Она нежно обхватила щеки возлюбленного, приблизила лицо к своему… а потом ударила. Громко. Так, что Леви проснулся.       Лея была недовольна. Мать думает, что не сберег дитя.       «Ты умерла, когда воробушек была маленькой, а теперь просишь воспитывать ее так, как хочешь сама?», — притронулся к щеке, которая столь отчетливо горела ранее. — «Это нечестно, Лея. Зачем ушла? Знала, что я не заменю ей родителя. Что не справлюсь», — Аккерман тяжело вздохнул.       И сейчас, припомнив этот жуткий сон, Леви остановился возле дверей зала.       Он положил руки в карманы, посмотрел в пол. Его дочь сейчас там. И она не знает, что мужчина пришел. А нужно ли?       А нужно ли это ему?       Леви резко поднял взгляд на огромные окна возле лестницы.        — «Как я пришел к такому вопросу?»       Но все его мысли перебила Ходель.       Она вышла на сцену, представилась и громко начала рассказывать стих.        — Изабель была бы рада это услышать, — тихо оповестил Леви.       Голос девочки не дрожал, точно юная Аккерман стала хорошим оратором. Ходелин не рассказывала стих от всего сердца, но он все равно вышел хорошим.       И немного мрачным.       Этот ребенок не знает теплых чувств. Не знает, как их выразить.       Леви вскинул голову вверх.       «Лея бы стала лучшим родителем», — под бурные, но тихие в коридоре, аплодисменты, Аккерман ушел прочь от концертного зала.

***

3 года прошло.

      И все-таки… Некоторые дети остаются в тени. И тень та противная, серая, покрывает с ног до головы, шагает ровно в ногу с целью. Нарастает и врастает. Кожа, как бы не старался очистить, уже покрылась темными пятнами. Неужели гниешь с каждым днем? Вот-вот глаз потечет, обратишься живым трупом, и будет кожа слезать с костей, жутко вонять.       Но это все сказки, конечно сказки. Вон, даже волосы понемногу отрастают, пусть все еще похожи на жженую солому. Можно делать хвостик, и плести колосок. Увы, Росинки нет, чтобы это получилось. Вышла замуж. Неужели ее тонкие пальцы сдерживает золотое кольцо, а в крохотном теле живет новый человек? Сколько лет ее жениху?       Тальма таким вопросом не задавалась. Эта девочка не меняется с годами. Растет медленно, меняет манеру тоже. Все такая же хитрая лиса с пышным хвостом.       Ходель ею дорожит, как единственным человеком, не смеющим от нее отвернуться. Только не умирай, Тала, только не оставляй. Мир разрушится, если ты встретишься с богиней.       Ведь сейчас он уже похож на зеркало с трещинами по бокам. И их так старается заполнить Эрвин. Он пишет письма. Большие, содержательные, но почему-то очень похожие на доклады. А в уголке каждого листика рисует цветок. Неровный и быстрый. А ведь он и не думал так делать. Просто однажды получил конверт от Ходелин. А в нем — желтоватая бумага. По почерку видно, что письмо переписывалось ни раз, но даже на эту попытку девочке не удалось сдержать слез. Ходелин казалось, что ее все бросили. А особенно — отец, приезжающий крайне редко, но каждый раз привозящий дорогие подарки. Он хочет откупиться? Даже его письма похожи на записочки. Папе жалко что ли, как Эрвину, написать хоть на каплю больше?       Ходель же стала лучше! Лучше всех.       Все слезы, пролитые ночами, оправдались. Она заняла первые места везде, где только могла, выбила звание старосты и показала лучшие баллы на контрольных в конце года. Так почему отец все еще холоден? Воробушек должна казаться взрослее?       Ходелин, смотрясь в зеркало, поправила красную повязку на плече с гербом школы. Она староста. Она важный человек.       Но на лице Аккерман улыбки не было. Девочка смотрела на себя строго, поправляя пышную юбку.        — Ходель-Ходель! — лиса скакала вокруг подружки, радостно улыбаясь. — Что тебе подарят на день рождения?        — Откуда я знаю? — вопросом на вопрос.       Девочка затянула ремешки на туфлях.        — Ну… Потому что оно через неделю...? Тебе же одиннадцать, — не унималась Тала.        — Я буду рада, если приедет отец. Мне не нужен от него подарок, — Ходель вышла в привычно шумный коридор. Она никогда не останавливала бегающих детей, если на этаже находились взрослые. Только силы тратить.        — Но он дарит тебе такие хорошие вещи! Мне так книги! А я их даже не читаю, — хмыкнула лиса.       С каждым годом она все больше походила на несмышленого ребенка. Капризного и скучного. Будто осознала превосходство Аккерман над собой. Даже в росте Ходель преуспела больше, хотя оставалась младше.       Воробушек вышла на улицу. В ее руках были грабли, которые попросили отнести в маленький сарайчик неподалеку. Но перед этим девочки сели на скамейку под дубом. Листья уже желтели. Пусть дуб обычно стоит долго, радуя учениц зеленью.        — Тальма, — вдруг начала Ходель. Она сидела смирно, сложив руки на коленях, точно аристократка.       Лисичка такому не следовала. Она мотала ногами и горбилась.        — Чего?        — Тебе не одиноко? — продолжала девочка, смотря на пустое поле с чахлой травой.        — Нет. Вокруг меня много людей. К чему такие вопросы? — Тала растянула губы в улыбке. Теперь она не казалась воробушку хитрой. Глупой. Очень глупой.        — Нет, просто стало интересно. Я иду в здание, холодает, — оповестила Ходель.       Как ни странно, лисичка не побежала за ней.        — «У меня есть все, а я не чувствую счастья. Неблагодарная сука!», — Ходелин ударила саму себя по щеке. И пока та горела, отдавая боль в голову, продолжила подниматься по лестнице. — «Мне подарили красивые платья, бумагу, карандаши. Меня любят дети, взрослые на меня полагаются. Дядя Эрвин пишет письма, а Тала бегает хвостом… Что со мной не так?»       «Слишком много дали, вот и ерзаешь»       Знакомый голос. Ходелин резко остановилась.        — Безымянка? — произнесла вслух.       Громко забили в колокол. Дети сразу разбежались по кабинетам, оставив Аккерман наедине с синеватой куклой.       Девочка вытащила ее из кармана.       «Ты забыла, что я существую?»        — Ты молчала больше, чем полгода, — удивилась Аккерман, всматриваясь в потертый лоскуток.       «А теперь снова пришла. Я — не ты. Мне не нужно ничего. Я появляюсь тогда, когда хочу».        — Тогда дай совет.       «Ого, какая наглость! Не ребенок, взрослая, так и оправдывай это. Ищи решение сама, дебилка».       Ходель сжала мягкую голову куклы пальцами и положила обратно в карман.        — Молчи, — приказала девочка, наконец поднявшись к себе в комнату. Она смотрела в зеркало уже пять минут.       «Папа не знает, что я стала такой высокой», — Ходель взглянула на дверь, где висела бумажная линейка. Голубым карандашом на ней было отмечено сто пятьдесят три сантиметра. — «За пол года пять сантиметров прибавила. Скоро, папа, тебя перерасту».       Староста качнула головой в сторону, и смотря в пол, побрела к кровати. Достала из-под подушки фарфоровую куклу. Не считая немного растрепавшихся кудрей, Ляля выглядела, как новая.        — Почему ты никогда не показывала мне ее? — за спиной Ходель появилась Тальма. — красивая… Папа дарил? Дай посмотрю!        — Потому что это очень дорогая мне вещь. Ты сломаешь.        — Не сломаю! Дай! — продолжала лиса крутиться возле подружки.       Ходель вздохнула, но в этот же момент Тальма выхватила из ее рук куклу, отбежав в сторону.        — Забрала! Забрала! — показала язык.       Ходель следила за подружкой, не отрывая взгляда:        — Пожалуйста, отдай. Не дай Сина разобьешь, — Аккерман протянула руку.       Но Тала не слушала, все скакала по комнате.       Тогда Ходелин встала, медленно направляясь к девочке:        — Я не играю, Тальма. Не испытывай мое терпение, — продолжала она, не смыкая глаз. Ее лицо было готово побледнеть.       Ходель оказалась рядом с лисой, хотела забрать отцовский подарок, но в последний момент Тальма побежала меж кроватей.       Побежала и подскользнулась на не заправленном одеяле.       Вместе с игрушкой Тала упала на пол в углу.       Ходель обессилено разжала кулаки.       Кусочки фарфора разлетелись по всей комнате, а стеклянный глаз закатился за шкаф.       Тальма перепугалась, смотря на разбитую голову куклы.        — А-а-а, э-э, я не хотела! Я не хотела! — продолжала Тала, не сводя глаз с разбитой игрушки. Она сидела на полу, не думая шевелиться.       Ходелин закрыла дверь в спальню.       Она шла к Тальме медленно, кусочки фарфора хрустели под подошвой. Аккерман держала осанку, смотря на подругу сверху вниз, так некстати напоминая отца.       «За каждым действием следует наказание», — раздался громкий голос Безымянки, заставляющий голову заболеть. — «ЗакаждымдействиемследуетнаказаниеЗакаждымдействиемследуетнаказаниеЗакаждымдействиемследуетнаказаниеЗакаждымдействиемследуетнаказаниеЗакаждымдействиемследуетнаказаниеЗакаждымдействиемследуетнаказаниеЗакаждымдействиемследуетнаказаниеЗакаждымдействиемследуетнаказаниеЗакаждымдействиемследуетнаказаниеЗакаждымдействиемследуетнаказаниеЗакаждымдействиемследуетнаказаниеЗакаждымдействиемследуетнаказание».       Ходель взяла деревянный стул за ножки.        — Я не хотела! Честно! Я не специально! Попроси новую в подарок! Это же просто кукла! — Тала отползала назад, неловко поднимая от пола руки, когда фарфор врезался в кожу. — ХОДЕЛЬ! Я же твоя подруга! Ходель!        — Ты не особенная, — девочка подняла стул над собой.

Замахнулась

Оглушительный удар заставил маленькое тело глухо повалиться. Волосы сразу слиплись. Пол окрашивался в яркий красный цвет. Тальма лежала с открытыми глазами. Ее потрескавшиеся губы скрыл поток липкой жидкости. Ходель бросила стул, тот упал ровно около разбитой куклы. Девочка пошатнулась. Широко раскрылись глаза, когда к лаковым туфлям подтекла кровь. Раздался крик. Крик громкий, заставляющий горло покраснеть, а потом резко закашляться. Слезы тут же омыли бледные щеки маленькой убийцы. Ее глаза блестели, словно клинок солдата, когда в них так удачно отражалось солнце и труп крошечной девочки. Руки затряслись. Ходель шагнула назад, желая откреститься от этого, но пол пропал. Она упала наземь, продолжая кусать пальцы до крови. Пелена скрывала взгляд, оставляя лишь разводы. Темное — форма. Светлое — труп. Красное — внутренности, которые Ходель готова выблевать прямо сейчас.

***

       — Конечно, я понимаю, — голос отца был где-то на фоне, пусть он и стоял ровно за спиной дочери, грубо придерживая ту за плечи.       Младшая Аккерман была готова упасть прямо сейчас. Тупо смотрела в пол, а узор паркета сливался в единое целое и плясал перед глазами. Широко раскрылись глаза, когда к лаковым туфлям подтекла кровь.       Ходелин резко закашлялась, согнувшись пополам, когда снова почувствовала металлический запах.       Леви тут же провел по девчачьим волосам рукой, будто успокаивая. Он не знал, что в ее голове сейчас.        — Да-а-а… просто ужасное происшествие. Пусть богини согреют ее маленькую душу! Как же так можно было? Поскользнуться, играя в догонялки? — заведующая качнула седой головой.        — Догонялки? — Ходель подняла глаза на женщину.        — Да, — ответил за нее Леви, оборвав дочь.        — Что ж, Ходель, удачи тебе с учением. Не опускай рук, ты прилежная девочка, — женщина мягко улыбнулась и посмотрела на старый плащ разведки на диване. — Передавайте командору Шадису мое приветствие.        — Передадим. Спасибо, — Аккерман склонил голову и поднял чемодан дочери.       Ходель, не смотря на прочих девочек, шагала медленно, и только потому, что Леви тянул ее за руку.       Всё веселье вмиг утихало, стоило Ходелин появиться рядом. Ученицы начинали шептаться, переговариваться.       Но Ходель их не слышала. Она и себя не слышала.       Даже не заметила, как оказалась в карете.       Леви усадил ее около окна, чтобы девочка ненароком не упала.        — Что произошло на самом деле? — спросил он серьезно. В его взгляде читалось огромное удивление.       Конечно, когда в разведывательный корпус присылают секретную телеграмму с просьбой забрать девочку, насторожишься.       По щекам Ходель снова скатились слезы. Она облокотила голову о стекло, но глаза смотрели на отца.        — Я ее убила, — прошептала.       Леви мог бы вскрикнуть, если бы не умел управлять эмоциями.        — Что? — повторил он.        — Она… Она забрала мою куклу. Она разбила ее. Я просила, папа, просила ее остановиться, честно, я не хотела этого, — продолжала бессвязный диалог. — Но она разбила ее. А Безымянка… Безымянка…"Закаждымдействиемследуетнаказание», папа, — девочка наконец перестала взирать на удивленного Леви пустыми глазами, отведя их обратно и прикрыв. — Я не хотела, чтобы она умерла, я хотела ее наказать. Непослушных детей наказывают, папа! — воскликнула девочка, и закрывшись руками, громко заревела.       Леви слушал ее мольбы о прощении, затихающие лишь на кашель, и снова не знал, что делать.       Он такой ужасный отец.       Он вырастил маленькую убийцу.       Аккерман пересел к ней и крепко обнял.        — Ты уже это сделала. Нет смысла оплакивать. Двигайся дальше, раз тебе дали такой шанс, — Леви говорил спокойно, но был готов вырывать себе волосы.