Ходель не носит юбки

      Так темно. Мутные окна не пропускают свет. В нос забивается неприятный запах. Хлорка. Но нет сил даже на то, чтобы поморщиться. Сил нет ни на что. Голова раскалывается.       Воздушный шарик.       Хлоп!       И нет головы. И вылетели из нее бабочки, выползли жирные тараканы.       Противные такие. Лапками няф-няф, липко по коже. А сил на убрать нет. Сидишь и чувствуешь, как ползают под кожей, ищут солнце.       «Нет солнца для такой дури»        — «Чей голос? Чей это голос? ЧЕЙ ЭТО ГОЛОС?», — Ходель резко поднимает голову, осматривая маленькую каморку. Никого. Никого нет. Людей нет — голос есть.       Ходелин встает сложно, держась за бортик кровати. Руки сухие. Скользят по лаку на дереве без проблем.       Шуршат брюки. На фантики похожи. Крахмалили недавно.       Смотрит в окно, там — темно. А солнце есть, горит оранжевым, даже костром пахнет. (Язычки пламени скоро сожгут все здесь, и разлетится пепел).        — «Откуда солнце ночью», — продолжает задаваться странными вопросами девочка, затем всхлипывает горько.       Хлоп!       Еще пара тараканов выползли из ушей.       Боль разливается по голове кипятком, шпарит кожу, прожигает череп. Тот стекает на мозги. (Не мозги — розовую кашицу).       «Ха, посмей сказать, что не узнала меня»        — Безымянка? — произносит устало, кладя холодную руку на лоб.       Та плавится от жары.        «Ха-ха-ХА-ХА-Х-ХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХ»       Ходелин падает наземь, на колени. Ноги вот-вот надломятся.        — Пожалуйста! Мне больно! — по щекам текут черные слезы.       «Моли бога о прощении, Ходель. На коленях моли, сука»        — Тала, ты умерла! Я видела твой труп! Выйди из моей головы! — Аккерман бьет лбом о пол и кусает руку, лишь бы не закричать сильнее.       «Я НЕ РАЗРЕШАЛА ЗВАТЬ МЕНЯ ТАЛОЙ»        — Прости! Прости, пожалуйста! Выйди из моей головы! Мне больно!       Хлоп!       Крик вырывается из рта.       Ходель готова сдавить себе сердце, лишь бы это прекратилось.       «Я останусь с тобой навсегда. Я твое проклятье. Я живу в тебе, потому что ты отобрала мое тело. ТЫ ОТОБРАЛА МОЕ ТЕЛО»       Ходель в смятении хватается за косу и надрывно произносит, глядя в расплывающийся пол:        — П-пресвятая С-Сина…       «Громче.»        — Пресвятая Сина! Милостивая дева! Сниспошли на раба твоего милость свою! Услышь его плач, внимай горю!.. П-прости грехи… Аминь… Девочка последний раз всхлипнула, почувствовав, что боль отходит. Даже неполная молитва удовлетворила Тальму.  — Что случилось? — обеспокоенный Леви появляется в дверях. Тараканы пропадают, бабочки забираются в кокон. Хлопков не слышно. И небо снова голубое. Ходель, я тебя ненавижу.

Тальма, прости пожалуйста простипростипростипростиПРОСТИ

Нет тебе прощения, блядь

Так я стала убивающей.

      Леви посмотрел на девочку, сидящую в углу комнаты. Она подтянула колени к груди и обхватила их руками. А глаза пустые-пустые. Саму смерть увидела.        — Она не ест второй день? — Эрвин спросил тихо, скорбно.        — Да, — ответил Аккерман.        — Я могу? — мужчина обогнул капитана и вошел в комнату.        — «Конечно», — про себя ответил Леви и облокотился о стену. Она была холодной, но волнение в груди это перебивало.        — Ходель, — тихо позвал Эрвин. Он присел рядом с ней на колено и положил руку на плечо. — Нельзя всю жизнь просидеть в углу комнаты. Ты исхудала, — девочка молчала, пусть и подняла на него голову. — Ты же хотела вернуться домой? Теперь ты здесь, — Эрвин опустил взгляд в пол, поняв, что Ходелин не слышит или просто не хочет слышать.       Леви вышел за дверь, забирая волосы назад. Он хотел биться головой о стену. Его первое убийство тоже не было простым. Но и ситуация была иная. Мальчик почувствовал силу. Решил, что теперь сможет жить. А Ходель этой силы боялась и не хотела использовать ее. Особенно так.        — Дядя, — позвала девочка тихо, когда Леви уже вышел. — Тальма снится мне, говорит мне, утягивает в темное озеро, — посмотрела ровно в его светлые глаза.        — Я знаю это чувство. Каждый разведчик знает.        — Вы не убиваете людей, вы убиваете титанов, — Ходель опустила ноги и посмотрела на свои трясущиеся руки. — Я имею право на жизнь? Я имею право на любовь после того, как понесла такую жертву?        — Да, — Эрвин тяжело кивнул.        — Спасибо, — Ходелин сжала руки, лишь бы те прекратили трястись. — «Я пообещала Тальме выполнять любое ее желание, лишь бы голова не болела. Теперь мне страшно. Жутко», — Ходелин всхлипнула. — Я хочу чай.        — С сахаром? — Эрвин немного оживился.       Девочка закивала часто-часто, как обиженный ребенок:        — Сахаром!       Уже через пару дней Ходель наконец начала выходить из комнаты. Вспомнился тот старый год, когда девочка только появилась среди военных. Он был пугающим, но маленькая адаптировалась к новому обществу быстрее, чем сейчас.        — Старых солдат почти нет, — выдала она в столовой, неподумав.       Никто ей не ответил. Это правда. Чистая правда.       Все встало на свои места. Воробушек снова по правое плечо от отца, напротив — Зое, из-за чего-то тощая и с морщинами. А казалось, что эта женщина не стареет. Слева — Эрвин. Остальных уже нет. Нет и не будет.       Правда, их места заняли новые люди. Высокий мужчина с длинной челкой, не сильно приглянувшийся Ходель, Майк, а рядом девушка из его отряда — Нанаба. Эта коротковолосая разведчица была такой…простой. Без всяких грозных взглядов, странных действий, без небесно-голубых глаз, что смеют затянуть, как у Эрвина.       Просто Нанаба. Просто серьезный боец.       Ходелин, словно не отвыкнув от интерната, часто кидала зоркий взгляд на дальние столы. На учениц кричали, если они смели говорить громко, а солдат вовсе не сдерживают. Странно так.       Случайно потянула руку к плечу, поправить яркую повязку, но лишь коснувшись открытой кожи, окончательно осознала: «Я дома».       Но теперь это здание таковым совсем не казалось. Взрослые глаза, пусть и принадлежащие ребенку, видели пошарпанные стены, чрезмерно организованных людей, которых все устраивало, глупых подростков. И как этих ребят, таких невинных, еще несовершеннолетних, могут послать на смерть?        — «Когда я была совсем маленькой, хотела быть солдатом. Как папа. Но сейчас совсем не уверена. Я бы не хотела умереть на зубах огромного животного. Эгоистично это — класть собственную жизнь в фундамент какого-то там светлого будущего без титанов. Я то его не увижу. Где мое светлое будущее? Да и не мешают мне они. Пусть бегают, пусть. Пока за стены не заходят»       Девочка подняла чашечку, как научили. Правильно. За ручку, поддерживая низ второй рукой обязательно. Учителя сильно пеклись над имуществом школы.        — Нанаба, — подала голос девочка впервые за пару часов. — Умеешь плести косички?        — Хах, нет, — девушка улыбнулась ярко, даже счастливо.       Ходель не поняла, к чему такое веселье.        — Жалко, — пожала плечами.        — А ты не можешь волосы собрать? — только опомнилась Нанаба, а затем откусила хлеб.        — Могу. Красиво не могу. Росинка обещала колоски плести, а сама замуж вышла, — Ходель собрала тарелку и чашечку, без дополнительных слов выйдя из-за стола.        — «Нет», — начала торги сама с собой. — «Я совсем на нее не обижена за это. Просто я тоже хочу быть милой для людей. Учительницы так хвалили волосы одноклассниц, когда те вплетали ленты», — вдруг Ходель остановилась около стола с грязной посудой. — «Интересно, папа уже купил мне подарок на день рождение? Я могу его получить? Мне же дали второй шанс. Мне разрешили забыть о Тальме», — поставила тарелки и снова вернулась к столу.       Теперь быстрым шагом.        — Отец, — обратилась она. — Я все еще могу получить подарок на день рождения?        — Да, — ответил он. — Неужели придумала, чего хочешь?        — Именно, — Ходель постаралась мило и невинно улыбнуться. — Ленточки. Для волос. Атласные, знаешь? Розовенькие.        — Хорошо, — сухо и немного удивленно ответил Аккерман.       Дочка уже убежала.        — «Эта улыбка Ходель стала меня пугать. Определилась бы уже, хочет слезы лить или… Ладно. Такой энтузиазм намного лучше апатии. Надеюсь, в этот раз я смогу хоть что-то сделать, прежде, чем она убьет очередного ребенка. И почему я думаю об этом так спокойно? Черт, Леви, твоя дочь убила человека, почему ты спокоен?», — он проследил за ее удаляющейся фигурой.        — Я и не знала, что капитанская дочка выросла милой девочкой! — Нанаба тоже обернулась, но дверь столовой успела закрыться, скрыв ребенка. — Со всем уважением, думала увидеть девочку с грозным лицом Леви, — она была готова рассмеяться, но помедлила, чтобы окончательно не разозлить Аккермана.        — Милой? — переспросил он от чего-то.       Все повернули голову на мужчину.        — Леви не знает таких слов! — Ханджи, до этого тихая из-за бумаг с титанами, рассмеялась. Она почти упала с лавки, правда, намеренно.       Аккерман демонстративно скрестил руки и облокотился о стену позади.       «Мило» для него осталось где-то там, далеко, в ужасно гнилом городе под землей. «Мило» ярко светилось голубым платьюшком, порванным, но с такой аккуратностью заштопанным. «Мило» вплеталось в светлые неровные косы, сияло в огромных добрых глазах.       Лея была милой. Пушистая, воздушная, пластичная — прямо настоящая первая любовь. Такая сладкая, точно клубничное парфе, доступное аристократам, но почему-то оказавшееся среди пыли и грязи.       А Ходелин — милая? Она никогда не просила ничего. Ни платьев с рюшами, ни таких популярных колечек с сердечком, которые давались в подарок к музыкальной шкатулочке — мечте каждой ровесницы, даже лаковые темные туфли, что ушли в мусорную корзину из-за въевшейся крови, не являлись прихотью воробушка.       На каждый вопрос она отвечала: «Как вам, отец, угодно. Я буду рада даже мелочи!».       Ее «мило» искусственное. Пышные яркие платья, дорогие туфли и фарфоровая куколка в руках. Леви правда старался дать ей самое дорогое, даже не понимая, что на самом деле девочке было нужно. А она просила его любви, а она просила «молодец».       Теперь просит атласные ленты.

Атлас хорош для повешения?

      Ходель было так скучно, как никогда не было. И Безымянка предательски молчала. (Тальма, Слава Сине, тоже). Только и оставалось — часто доставать куколку из кармана и смотреть в протертую ткань.        — Даже не могу спросить у тебя, почему Тальму, надо было наказывать, — девочка поморщилась, поняв, что чуть не оговорилась, назвав ее «Талой». Ходель отвела взгляд в сторону, на погнувшийся дуб. Да, точно, дубом его не назовешь. Маленький. — «Да еще и терраса почти разрушилась. Наверняка из-за влаги весной. Зима снежная была, очень… Отца нет смысла доставать, занят. Ханджи все бегает за своими титанами! Я понимаю, что с малышами всем нравится нянчится, а когда те вырастают, становится неинтересно, но не могли бы они проявить хоть немного снисхождения ко мне? Я же помню, как со мной играли. Почему они не хотят этого делать вновь? И к дяде не придешь… Эрвин на собрании», — девочка вскочила с холодного бетона и театрально отскочила в сторону, а затем положила руку на лоб. — Я в унынии! Ах, до чего сложна жизнь простой птицы!       Но быстро успокоилась и посмотрела вниз, на крошку из камня.        — Хорошо. Смогу стать лучшей и для них. Самой удобной для них. Чтобы все меня любили. Я их очарую, — девочка обиженно улыбнулась и нарисовала беленьким камушком сердце на полу. Вышло неровно и резко. — Они будут обращать на меня внимание всегда.       Уже через пол часа беленький листок заполнился аккуратным текстом. По пунктам был расписан, кажется, идеальный план.       Все было украшено цветочками и сердечками. Специально. Одноклассницы рисовали такое часто и гордились подобным ужасом. А чем Ходель хуже? Всем нравятся простые люди, похожие друг на друга. С ними легко.        — Раз нельзя заслужить внимание просто так, — она улыбнулась сама себе и поставила точку. — я заставлю их влюбиться, — подняла листик над собой, всматриваясь в маленькие неровности и потертости.

***

      Маленькая комнатка пахнет хлоркой. Кажется, и сама Ходелин пропахла едким составом. Поэтому девочка нечасто бывает здесь и не оставляет тут вещи.       Да, ей очень повезло с отцом, а точнее его званием — капитан, командир отряда, и конечно, Великий воин человечества. Даже орден валяется в нижнем шкафчике. Такому человеку отказывать не хочется. А потому дочке его привилегия в виде комнаты «два на два» и досталась.       Темная, с одним маленьким окошком и подоконником, боже, снаружи.       «Жаль, что осень. Поставила бы туда цветов», — как-то подумала девочка, лежа на кровати. Но следом быстро зарылась в колкое одеяло и уснула.       Утро в таком здании ненавистное. Как бы не открывал шторы, вовсе их снимал, зажигал свечи — жутко.       Все не как у людей.       По коже мороз и много сырости.       Ходель уже по привычке натягивает белые гольфы, еле высохшие за ночь, обязательно фатиновый подъюбник, как учила Иса, чтобы платье смотрелось дороже. Колкие рукава-фонарики Ходелин не нравятся, но они нравятся другим. Так что затягивает ленточки на концах туже, и рукавчики красиво поднимаются выше. Белый поясок сзади завязывается на бантик. Обязательно два узла — иначе — расплетется. Беленький отложной воротничок стоило накрахмалить, но раз не было времени, можно опустить, а чтобы не топорщился — прошить нитками аккуратно.       И снова соломенные волосы. Торчат в разные стороны, лежат отвратительно. Выбиваются и слабых, таких красивых на прочих девочках, косичек. Приходится плести тугие. Волосы сразу «зализываюся», голова «лысеет». Ну, ничего, всегда можно взъерошить.       На тонкий пальчик — колечко с сердечком.       Обувь, правда, мала на размер, но зато блестит и с красным цветочком сбоку. Не ходить же в плотных башмаках? Весь вид портят.       Девочка поднимает плетеную сумочку, сделанную на трудах, и выходит за дверь. Улыбается сразу, пусть людей и нет.        — «Пожелаю отцу доброго утра», — кивает себе, но вместо бега выбирает тихие шаги.       Пальцы ног немного болят. Ну, ничего. Зато Ходелин милая.       Воробей тоже хочет быть лебедем.

За тридевять земель, в тридесятом царстве, жила-была царевна Купава. И все у нее было — злато нескончаемое, конь-дракон сизый, тарелочка серебристая говорящая. Но день и ночь Купава слезы проливала. И никто не мог ее унять; царица просила-просила, да не смогла, царь просил-просил, да не смог, крестьяне просили-просили, чалом о пол били, да не смогли. Тогда сжалилась серебристая тарелочка над царевной и поведала ей мудрость.  — Ты, царевна Купава, слезы не лей. Дело твое нехитрое. Найди гребень золотой с рубином по центру, сходи в конюшню, да найди коня большого с крыльями. Вычеши ты ему гриву, приговаривая: «Конь-дракон, исполни желание мое, а я отплачу тебе сполна!» Поклонилась царевна до пола серебристой тарелочке и отправилась к царю просить о гребне. А он, как увидел улыбку Купавы, приказал сделать лучший гребень с самым большим рубином и отдал его в дар царевне. Пошла Купава в конюшню. Ходит вперед-назад, ищет коня-дракона, а он далеко лежит. Солнце гриву его подсвечивает, трава ноги щекотит. А как увидела царевна гриву его длинную-предлинную, залилась слезами.  — Никогда мне не расчесать ее таким маленьким гребешком! Конь-дракон смотрит на нее ласково и говорит.  — Я не простой конь. Заколдованный. Пообещаешь мне быть женою моей, готовить мне сытно, убирать на славу, да жить для меня — обернусь юношей и стану любить тебя век. Купава сразу слезы вытерла, подошла к коню-дракону и начала гриву его чесать, приговаривая: «Конь-дракон, исполни желание мое, а я отплачу тебе сполна!» День чешет, второй чешет, третий чешет и только на четвертую ночь последнюю прядь распутывает. Конь-дракон отходит назад, прыгает через себя, да обращается юношей красивым. Так и жили они век. Царевна есть ему готовила, убирала, жила для него, а юноша ей каждый день о любви говорил.

Вот только любовь не мешала мудаку шлюх ебать.

       — Доброго утра, папа! — Ходелин улыбается широко, но не так, чтобы глазки щурились. Красиво. — Я могу чем-то помочь тебе сегодня?        — Доброго, — он отрывается от бумаг, переворачивает один из листков, подписывает его, громко ставит печать и лишь затем продолжает. — Нет, займись чем-нибудь более полезным для себя.        — Конечно, папа, не буду тебе мешать! — Ходелин кивает и спешно выбегает из комнаты. — «Почему слезы на глазах?», — машет на себя рукой, лишь бы высохли, а глаза не краснели.        — «Дети правда легко переносят сложные ситуации?», — Аккерман оставляет бумаги и откидывается на спинку стула. Сидит молча долго. Изредка стучит пальцами по столу, сам себя раздражая. Мысли должны быть в голове, а их нет. — «Ходель, почему ты счастливый ребенок? Улыбаешься мне? Разве не должна бить, как в детстве, кричать, злиться? Тебе правда нравится происходящее?», — глубоко и тихо вздыхает, возвращаясь в исходное положение. Опять подписывает бумагу, не смея сократить длинную роспись, ставит синюю печать два раза, иначе, не отпечатается. — «Еще пару дней назад она ходила призраком. А теперь у нее розовые щеки. Я должен обрадоваться?», — отводит взгляд в сторону.

***

       — Доброго!..       Ходель зависает в дверном пролете, держась за стену не специально.       Закатывает глаза обессиленно, скрещивает руки на груди, а затем топает плоским каблуком. Во-первых — от нервов. Эта Ханджи портит все планы и бесит. Во-вторых — пальцы продолжают болеть из-за узких туфлей.        — Доброго, майор Зое, — говорит мило, а улыбается саркастично.       Без всякой жалости проходит по макулатуре, разбросанной по всему кабинету. Возможно, на каком-то важном документе остался след от туфелек. Кому какое дело?       Ханджи кряхтит во сне. Конечно, когда ноги на кровати, а голова на полу, спать будет неудобно.        — «До чего противная женщина», — фыркает Ходель. — «Как отец ее терпит? Если бы не папа, Зое, я бы не старалась с вами поладить, честное слово», — встает около Ханджи. Садится на пол, на колени, улыбается ярко.        — Вставайте, Зое! Вы пропустите завтрак! — говорит почти на ухо.       Ученая подскакивает испуганно, едва не задевая девочку головой, машет руками в разные стороны.       А Ходель улыбается.        — О-а-о! Ходель, так это ты! — вздыхает, хватаясь за сердце. — Ха-ха! Перепугала меня! Сколько сейчас времени?        — Без двадцати восемь, — растягивает губы в улыбке. Почти блаженно. Как Тала. Тала делит с ней тело. — Простите, майор, я просто не хотела, чтобы вы были голодной. Вы исхудали, пока меня не было.        — Ой, зови меня просто Ханджи, — резко встает и подает руку девочке.       А она хватается охотно, вставая.        — Я рада, что могу звать вас по имени! — глаза Ходелин искрятся. — Я, честно, была так поражена, что кто-то может изучать титанов! — ребенок не снимает с лица улыбку, хотя глаза постоянно меняют взор. — «Ага. Особенно тогда, когда эти твари сто лет к стенам не подходили». — поворачивает голову. — Это правда важно и необычно! Интересно, откуда они взялись?       Девочка смотрит по сторонам, словно на стенах написан ответ.       Теперь горят глаза уже у Зое. Эта женщина рада рассказывать про гигантов целыми днями. Хватает девочку за руки и непроизвольно трясет.       Да так, что в плечах болью отдает.        — Хочешь послушать мои догадки?        — Если у вас есть время! Ханджи, не забудьте поесть, пожалуйста! — слова строятся «лесенкой». Вечно подлетают вверх и снова опускаются вниз, стоит Ханджи очередной раз дернуть руки Ходель.       Девочка, неприятно поворачивая руками в стороны, стояла около раздачи еды. Повара, что странно, сменились. Пенсия ли? А может прошлых сократили? Гнусно, конечно, но проку от них все равно не было бы.       Берет еду для Зое — жидкая белая каша, в которой плавает маленький кусок масла, и чай в граненом стакане. Ходель не привыкла к настолько сладкому чаю, так что морщит нос при одном упоминании. Все таки ей больше по душе какао, красиво именуемое в интернате «кофеём».       Девчонки смеялись, оттопыривали мизинец, когда держали чашечку, воображали из себя знатных особ. Аккуратно чокались, вели странные разговоры о вымышленных детях и мужьях. Ходелин когда-то хотела поддержать подобное, но просто не смогла угнаться за их фантазией. Ходель девочка не социализированная. Ей сложно найти общий язык с такими яркими личностями. Оставалось лишь вздохнуть и молча чокнуться с Исой.       Маленькой Аккерман повезло, что лаборатория Зое, в которой женщина почти жила, была на первом этаже: справа, в самой глубине, там, где редко зажигались факелы, ведь никто, кроме Ханджи, туда не ходил.       Ходель аккуратно открыла дверь ножкой, вошла в кабинет по тем же бумагам, поставила на стол еду.        — Приятного вам аппетита, Ханджи! — улыбнулась и села на стул рядом, предварительно смахнув с него пыль.        — Какой ты заботливый ребенок, — подметила ученая, делая глоток чая. — Ходель, а сколько тебе лет? — прищурилась, протянув фразу.        — Одиннадцать послезавтра, — отвечает, выходя из прострации.       Последнее время девочка часто выпадает из реальности.        — Так у тебя день рождения! Как удобно ты вернулась! Будешь праздновать?        — Папа сказал, в выходные. Ему некогда проводить со мной время в будние дни, — кивнула сама себе.       А Зое поникла, словно за девочку.        — Ну, ничего, — женщина ей улыбнулась, достав темную папку из первого ящичка в столе. — «Что отец, что дочь. Оба несчастные. Один контролирует эмоции, а она с него пример берет. Не умрешь, Ходель, не на поле боя», — раскрыла и достала документы.       На мятых листках были нарисованы титаны.       Девочку ждала лекция про гигантов.       Долгая.       Очень долгая лекция про гигантов.       Но Ходель не переставала улыбаться, а когда вышла из кабинета, заметив в окнах темноту, поняла, что ничего о тварях и не помнит. В голове одни обрывки.        — «Я не сконцентрировалась, да?», — подняла голову к потолку. — «Или устала? Нет, ни капельки. Зое же столь уверенно рассказывала о них. По крайней мере так показалось. Если бы Ханджи применила свое стремление к медицине, то была бы полезнее людям. А сейчас только титаны. Н-да. Образумится еще», — пожала плечами и побежала вперед.       А куда — не поняла.       Ноги сами привели ее к кабинету отряда Эрвина.       Вечер не ощущался, будто девочка потеряла всякий счет времени. Казалось, точно зашла на часик к Ханджи, а теперь — луна светится.        — «Луна красивая, серенькая, не броская. Кому солнце нужно, пока ночью воздух вкусный? Так бы и съела», — качнула головой и пять раз постучала в дверь.        — Кто? — раздался голос мужчины. — Входите, — сразу после оповестил.       Спрашивается, зачем было узнавать, если все равно пустишь.       Ходель вошла осторожно, с той же улыбкой, с которой просидела у Зое весь день.       Щеки уже болели.       Девочке крупно повезло. Он был совершенно один.       Горела свеча справа у длинного стола. Тот был овальным и разместился на всю комнату. Вокруг стояло пять стульев и один для Эрвина.       За каждым непроизвольно закреплен человек.       Ходель обошла белый лунный свет на полу, точно яму, подошла к Эрвину, не снимая с лица улыбки.        — Я ждала, когда ты освободишься! — девочка неловко сцепила руки в замок за спиной. — Как у тебя день прошел?        — Лучше о себе расскажи, — Смит пригласил ее присесть.       Девочка и села напротив, мотая ножками, пока не достающими до пола.        — К Ханджи утром заходила! Она мне про титанов рассказывала, — хлопнула в ладоши. — Очень интересно, знаешь? Гиганты такие интересненькие и хорошие…        — Ты поэтому на ужин не ходила? — улыбнулся хитро, будто победно.        — Ой! Совсем потеряла счет времени, — хихикнула девочка.        — Иди, иди, отец наверняка ищет, — махнул на нее рукой слабо.        — Эрвин, я еще немножечко с тобой посижу! Мы же друзья, правда? — вытянулась, расправила плечи. — Ты же такой хороший-хороший, интересный.        — Как титаны, да? — тихо подыграл мужчина.        — А…А-а-а, — опомнилась девочка, почти согласившись. — Что ты такое говоришь… Дядя, тебе нравится луна? Она сегодня круглая!       Эрвин затих.       Ходель пришлось открыть глаза, посмотреть на него.       Голубым пламенем горели мужские глаза. Мерцали. Переливались.        — Красивое платье. И туфли милые. Уверен, что они тебе как раз. Щеки не болят от улыбки?.. Что тебе нужно, Ходель?       Аккерман сразу поникла. Плечи опустились.        — Тебе не нравится? У меня есть голубое плать-        — Говорила, что неудобно, а теперь носишь. Как кровь с гольф сотрешь? Все красные сзади.        — Дядя, закройте рот и улыбнитесь мне. Я же милая, — сжала платье тонкими пальцами. — Мне все это сказали.        — Не пытайся быть другой ради чужой похвалы. Ты хорошая только потому что существуешь, — нахмурил брови, явно думая о том, что такие речи должен втолковать ей Леви.        — Если вам не нравится яркий фантик, вы странный. Даже если дорогие конфеты невкусные, они всегда привлекают внимание, — стояла на своем девочка.        — Прекрати сравнивать себя с конфетами. Ты уже милая. Даже в брюках. Брось все это.        — Дядя, я не хочу, чтобы меня испугались, — подняла на него взгляд. — Папа так странно смотрел на мои слезы. Я не хочу снова увидеть это.        — Он просто волнуется за тебя, — оповестил.        — Эрвин, ты не прав, — она опустила голову вниз. По щеке покатилась слеза.       Смит вздохнул.        — Тяжело тебе в жизни будет с таким настроем…        — Я правда стараюсь, правда. Я хотела поддерживать диалоги с одноклассницами, но никогда не знала, что сказать. Их слова такие глупые. Я их не понимаю, — она резко остановила ножки, немного их повернув в сторону, чтобы увидеть, насколько белоснежные гольфы пропитались кровью. — Люди говорили, что я хорошая, видя мои достижения. Но чего мне достигать здесь? — подняла глаза на Смита. — Я выросла и перестала быть ребенком. Меня нельзя любить просто за то, что я есть, пойми меня!        — Кто тебе это сказал?..       Девочка всхлипнула.