Ходель не носит юбки

      Дни стали серыми, нет, бесцветными. Всякий предмет потерял цвет. Листья, желтыми кучами, укрывали корни деревьев. А кора поросла мхом. Интересно, отпадет, оставив шрам, или стухнет под снегом?       Будет ли в этом году вообще снег?       Помнится, в прошлом, когда Ходель еще находилась в интернате, сугробы были настолько большими, что дорожку чистили целыми классами. Много тогда происшествий в городе случилось. Повозки не могли проехать, а скотина умирала от холода и намокшего, непригодного сена.       Люди молились богам, лишь бы эта зима оставила снега за стенами.       А что воспитанницам? Они укутывались в тулупики — у кого какие: лисьи, из хорька, а у некоторых из овчины.       Тальма, конечно, разгуливала в лисьем. От нее иного ждать не требовалось. Желтенький, цвет костра, ей шел.       А вот шарфик — зеленый — вовсе нет, от того был подарен Ходелин, которая как раз носила грязно-зеленого цвета сапожки.       И каждая воспитанница хвасталась шапкой с помпоном. У кого два — по разные стороны, а у некоторых все четыре, но маленькие. Прямо помешались на них девочки, даже срезали и пришивали к своим шапкам. Ходель тогда удивлялась им, а шапочку дальше прятала…       Но сейчас, конечно, не до шапочек и не до снега. Осень только начинается, пусть и ранняя, августовская. Ходель привычно плетет себе тугие косы, мечтая о хороших волосах, и выбегает прочь из комнаты, пропитанной хлоркой. Уже неделя с уборки прошла, а она все там. Чем отмывать? Как проветрить?        — «Наберу цветов — авось сами хлоркой не станут», — вздохнула и стукнула туфлями о пол.       Эрвин верно приметил — кровь идет, мозоли не успевают неприятно надуться, как тут же лопаются, сдирая кожу. Аккерман и не чувствует. А надо бы.       Так что вместо гольфиков теперь теплые чулки и беленькая ткань, замещающая бинт. Между ногой и стенкой туфельки. Все девочки так делали, пока обувь разнашивали.       Ходель уже несколько дней, как одиннадцать. Но отец слово держит — и подарок, и торт, все, что обещано вручит сегодня.       «С днем рождения, Ходель!»        — Спасибо, Безымянка, — улыбается Ходель, глядя в пустоту, будто видит там ее, куклу, в человеческой форме.       Но нет, синенький лоскуток все еще в кармашке. Уже отдельная личность, а не напоминание о милых родственниках, умерших давно.       Аккерман и не помнит их лица, ей вовсе не скорбно. Жутко это — забыть того, кто любил тебя всем сердцем, и помнить тех, кто отстраняется легко.       Леви стоит в коридоре, подле окна, смотрит на опавшую листву и наверняка думает, что ту скорее нужно прибрать и сжечь, пока дождь не намочил.       Его волосы сегодня по-странному волнистые, впрочем, Ходель переняла их и тоже тому дивилась утром. Погода эта — влажная — что темные волосы начинают едва виться, и уложить их становится невозможным.       Длинный зеленый плащ разведки врос в Леви, даже в выходные он не снимал формы. Впрочем, мужчина не имел другой одежды. Ни к чему. Он же не ходит с дочкой по городу, не встречается с женщиной (боже, то вообразить невозможно!), а товарищи по отряду вытащить его никуда не могут. Иногда только приходят в комнату, бесцеремонно ставят вино на стол, стуча им громко, объявляют: «Сегодня пьем, Леви!».       А он, может, хотел бы отказаться, сослаться на отчеты, рапорты, но всегда от чего-то соглашался. Почти что с улыбкой (еще одно «боже», пожалуйста!)       Ходелин мешкается и зависает посреди коридора. И зачем она просила погулять? Так глупо! Глупо! Леви же такое не нравится!        — Доброе утро, папа, — говорит девочка, подбегая с улыбкой.       Аккерман «просыпается», поворачивая голову на дочь резко. Проводит по ее волосам рукой, замещая всякие слова и улыбки, подает красивый пакетик.       В нем — картонка с нарисованными цветами, а на ней закреплена розоватая атласная лента. Сразу видно — дорогая. Не простая, с вышивкой, кружевом на концах.       Ходелин радуется, словно о том и мечтала всю свою жизнь, несколько раз благодарит, прямо светится. Но не из-за подарка вовсе, что послужит ей подкреплением образа милой девочки, а такого редкого проявления любви.       Ей так хочется, чтобы отец чаще говорил ей «молодец». Но это настоящий порядок.

***

      Улочки за стеной Роза отличны от иных стен. Мария — свободная, но небогатая стена. С раскидистыми полями, красивейшими цветами подле рек, а река, боги, река! Ходель была у нее лишь раз, но тот запомнила на всю жизнь. Воды съедали красное солнце на закате, обливаясь темной кровью.       Сина же была благородной, с домами-коржиками и белым сливочным кремом вместо крыш. Ходель любила это место всей душой, но могла бывать там крайне редко, напрашиваясь с Эрвином, когда тот ездил к главнокомандующему или Найлу Доку.       Розе же достались фабрики (которыми никак нельзя было уродовать главную стену), выбрасывающие некрасивый темный дым, и мелкие улочки с широкими скверами. Несколько крохотных рынков по всему городу, да огромные магазины.       Ходелин не держала — придерживала отца за руку, словно боясь того, что он резко ее откинет. Но нет. Аккерман на удивление спокойно шел, не протестуя, но и большего не давая. Девочка внимательно рассматривала его профиль, а затем вдруг произнесла:        — Я почти с тебя ростом.        — В кого интересно, такая растешь? — ответил тихо, одними глазами посмотрев на Ходель.        — Мама была низкой? — совершенно невинно спросила.       Леви остановился и взглянул на небо, на кучерявое облако.        — Одного со мной роста, вроде. Я не помню, — снова взглянул на Ходель. — Не думай узнавать о родственниках через меня. Я никого, кроме нее, не знаю, — пояснил.        — Я и не хотела! — замахала руками девочка. — Мне только ты и нужен, никто другой, — улыбнулась и крепче сжала руку, за которую все еще держалась. — «Я оступилась? Оступилась, да? Спросила то, что не должна была? Он никогда ничего не говорил про маму, стоило догадаться! Ах, дурная!», — продолжала у себя в голове, смотря в пустоту.       Леви склонил голову на бок, будто так по-странному безэмоциональное лицо дочери должно было окраситься в радость. Но нет, девочка пару секунд прибывала в абсолютной прострации, даже напугав отца.       Но почудилось, ему конечно почудилось. Ведь после этого засияла очередная милая улыбка. С его милойхорошенькойненаглядной Ходелин все прекрасно.

***

       — Если у нас будут дети, как мы их назовем? — раздался тихий голос Леи.       Она лежала на диване, растянувшись по-кошачьи. Слегка волнистые волосы укрывали ее плечи и спину, а розовые от духоты щеки придавали, от чего, милый вид.       Леви посмотрел на нее несколько изнеможенно, но не раздраженно:        — Но их не будет, — обрезал ее наивные слова резко, и повернулся к полке, чтобы поставить чайную чашечку.       Лея тут же надула щечки, специально, хоть и знала, как это раздражает любимого:        — А если? Я же сказала «если»! — перевернулась на спину, но глаз от Аккермана не отвела.       Леви посмотрел в потолок. Он никогда не хотел быть отцом. А особенно в таком грязном городе. Дети — это ведь что-то светлое, часто женщины сравнивали их с ангелами и дарами богов. Как же можно привести такое…чудо сюда, окунув его в грязь? В кровь? В пыль?       О, нет. У Аккермана не будет детей. Им нужно давать любовь, а у него нет такой функции.       Парень не сможет обнять егоее перед сном, поцеловать в лоб и укрыть одеялом до самого носа. Не улыбнется искренне, не полюбит просто потому что это его ребенок. Леви даже не знает, что так можно!       Его детством стала болезнь матери и тот ножик со сколами от Кенни.       Хотя, правда, где-то глубоко в голове пылится нежное воспоминание. О том, как мама с тоской гладили сына по голове и просила поесть его побольше, расти сильным, добрым мальчиком. А еще плела браслетик из бечевки. Обычно их делают из лент — но где такие достать в подземном городе?        — Если, — повторил Леви, но тут же задал ответный вопрос. — Как бы ты назвала?       Лея тут же оживилась и поднялась. Она обхватила обеими руками подушку, до того смирно стоящую в стороне, и заулыбалась. Небесные глаза красиво блеснули огоньком лампы со стола.        — Люблю птиц, знаешь? Этих красивых животных с крыльями! Они такие юркие и свободные. Хочу, чтобы наш ребенок был таким! — пояснила.       Леви тогда позволил себе усмешку.       Кто же знал, что его дочку будут звать «воробей».

***

       — Пап, я вчера проходила тест из той книги с заданиями. Эрвин проверил и сказал, что у меня максимальный балл! — она забрала, выбившиеся из кос, пряди назад. — «Черт! И так хожу с этими косами, вместо кудрей, как у всех, да и те херово выглядят»       «Успокойся, Ходель. Это просто косы. Ты же скрепила их позади подаренной лентой», — отозвалась Безымянка.        — Молодец, — кивнул Леви, смотря на дорогу. Молодец.

Молодец.

Он сказал, что я молодец.

      Ходель почти подпрыгнула от радости, подумав: «Тогда я пройду еще парочку тестов дома!»       Но ее мысли прервала остановка Леви.        — Кажется, ты хотела торт, — сказал он сухо.       Младшая Аккерман успела о нем позабыть, но кивнула.       Через дорогу, в домике, что и сам выглядел, словно тортик — с белой крышей, яркими листьями, будто тростниковым сахаром на ней, с малым флюгером в виде ангелочка, с тусклыми коричневыми стенами заместо бисквита — находилась пекарня.       Маленькая Аккерман нерешительно толкнула дверь. Колокольчик зазвенел, напоминая скворца. Девочка оглянула витрины с самого порога, нехотя пройдя внутрь, когда отец ее слегка подтолкнул.        — Выбери что-то, — только и сказал он, высматривая погоду за окном. На солнце находили тучи.       Впрочем — он с дочкой и так собирался возвращаться в корпус.       Ходелин ходила вокруг сластей неприкаянная. Держала ручки за спиной, неловко сцепив в замок.       Ее косы изредка падали то на одно плечо, то на другое, привлекая к себе и розовенькой ленте внимание.       Некрасивые волосы у воробушка. Жженые.       Леви в том проблемы не видел, но излишняя озабоченность девочки своими волосами заставляла попросить прощение в мыслях. У него тоже такие были лет до шестнадцати. А потом, вроде, хорошие стали. Он не замечал — Фарлан так сказал, когда Аккерман в очередной раз подстригал челку. «Волосы у тебя блестят. Хорошие стали», — буквально.       Может, то досталось от матери Леви, а не неизвестного отца? Ее цвет — темный. Аккерман помнит смутно, но такое нельзя окончательно растерять в памяти. Стыдно забыть собственную мать.       Леви проследил за небыстрым детским передвижением и подметил — не такое оно и детское. Медленно, очень незаметно, воробушек начала превращаться во взрослую. И когда она — девчонка, спрыгивающая с кровати, стала ходить так медленно и смотреть столь осмысленно? Он пропустил этот момент и вроде жалеет, а может это совесть за данное Лее обещание оберегать Ходелин.       Кажется, совсем скоро Ходель вырастет. Может, даже выйдет замуж. Или, как отец, станет солдатом. Леви не будет ее отговаривать. Насмотрелся на родителей, иногда приходивших к своим детям. Они слезно упрашивали ребят перевестись в гарнизон. И ведь не напрасно — на следующей недели, вместо излюбленных детей, был холодный гранит и темная надпись «Умер в 84_ году», вот только их просьба не меняла решений.       Новобранцы горят желанием изменить мир. Но от Ходелин таких слов никогда не было. Она всегда оставалась максимально обычной в своем мышлении и действиях. Обычной маленькой девочкой (убившей другую маленькую девочку).       Наверное, хорошо, что она не солдат.       Что любит бантики и рюши.       Ты ведь правда любишь эти милые вещи?       Не ради кого-то?       Ты же правда эта милая девочка, напоминающая мать?       Не та, что может убить другого, оправдываясь волей куклы?        — Папа, — позвала, улыбнувшись. — Что думаешь о этих пирожных? — указала на «корзиночки» с белым закрученным кремом поверх.        — Очень, к слову, вкусные, — на фоне подтвердила продавщица, готовя пакет.        — Бери, — пожал плечами Леви.       Вспомнилось, как Ходель в первый раз попробовала конфету.       Громко визжала от удовольствия, смешно морщилась, и плакала, если случайно разгрызала круглую сладость.       Эрвин тогда долго смеялся, говоря о том, что даст ей еще, но позже.       Неужели это было так давно?       Ходель забрала «корзиночки» и выбежала из пекарни вслед за отцом. Тогда же Леви задал вопрос:        — Ты думала, кем хочешь стать?        — Стать? — повторила. — Работать, да? — не дождавшись ответа, продолжила резко. — Нет! Мне хорошо сейчас, с тобой. Только исполнилось одиннадцать — до совершеннолетия долго, — улыбнулась широко и отвернула голову.        — «На кой черт моя дочь мыслит в этом ключе?»

Девушка перезарядила пистолет и улыбнулась ехидно, почти как дьявол, только с алой помадой. Волосы качнулись от ветра, от ловких движений, но локоны были целы. Яркие глаза сверкнули в такт грому. Молнии не было. Молния осталась в ее голубых глазах.

      До падения Марии остался почти год.       Ходелин жила спокойно, как ребенок ее возраста, притворяющийся хорошим. У нее выходило — Ханджи стала доверять, а бойцы любить и улыбаться при встрече.       До падения Марии восемь месяцев.       Отец сказал, что Ходелин большая молодец, ведь ее оценки стали отличными. После этого девочка освоила программу на полгода за месяц.       До падения Марии пять месяцев.       Странное ощущения предстоящего ужаса нагоняло панику. Все не могло идти так гладко. В голове вновь заговорила Тальма. На руках Ходель появились яркие порезы.       До падения Марии три месяца.       Эрвин свозил девочку за стену Сина. Ходель пообещала себе однажды там поселиться. Тальма приказала сделать это немедленно. От того девочка заболела на пару недель, а хотелось больше — ведь отец по долгу сидел у кровати.       До падения Марии два месяца.       Весна была теплой. Леви подарил дочери новые лаковые туфли. Красные. Девочка порадовалась — крови от мозолей будет почти незаметно.       До падения Марии месяц.       Шадис вывел войска за стены. Разведка потерпела огромную неудачу. Эрвин сильно поранил ногу — Ходель искренне расплакалась.       До падения Марии день…