Ходель не носит юбки

      Солнце обливалось жгучей кровью, умывалось криками и смеялось над невинными. Они бегали по клетке, кидались из стороны в сторону, смешно визжали и умирали в конце.       Невкусно пах газ из УПМ, вперемешку со смертью.       У смерти вообще запах свой, собственный, ни на что иное не похожий. Сладкий до тошноты, спертый до удушения. В груди не колит и света нет — только не комфортный, нервозный миазм, витающий около глаз.       Бежишь по улице, спотыкаясь о оторванные руки и поскальзываясь на чьих-то органах. Топчешь людей в толпе. «Я, Господи, я главный, спасите меня!».       А спасутся единицы, да и тех проклянут.       Леви смотрел на это со страхом и брезгливостью — когда ты сам выходишь к титанам, блять, спокойнее. Когда стены целы — спокойнее. Когда за них выступают по собственному желанию — спокойнее.       А теперь сотни, тысячи трупов по всей стене. Пахнут отвратно и разлагаются под палящим солнцем.       Ханджи мельтешит где-то позади, скрывая всякое волнение за улыбками и общением с неразумными тварями, пожравшими людей.       Аккерман не разделяет энтузиазма и режет их кожу спокойно, почти без усилий. Сейчас главное — истребить. Какое счастье — общение с гигантом, у которого окровавлен рот, а на зубах осталась одежда.       Газ кончается быстро.       Остановился на оранжевой крыше, машинально нажал на кнопку. Глухо повалились баллоны. Новые так и остались в руках, неиспользованные.       У противоположной стены сидела черноволосая девочка. Зеленое платье стало красным, ноги были вывернуты в обратные стороны, возможно, оторваны. Она сидела тихой мышкой, держась за деревянный ящик около. Ее короткие, как у Ходель, волосы медленно раскачивал ветер. Сохранилась лишь одна косичка, вторая была расплетена.       Аккерман застыл, будто мог увидеть лицо дочери в этом ребенке.       Но ему повезло. Девочка последний раз вздохнула и упала наземь.       Ее глаза были зелеными.       Это не Ходель и никаких с ней ассоциаций.        — Леви, — позвала Ханджи позади. — Помоги!       Аккерман одним движением вставил баллоны и зацепился тросами за колокольню.       Полет для него всегда был чем-то особенным. Именно он заставил Леви почувствовать жизнь, стать выше грязи подземного города, создать иллюзию того, что есть возможность выбраться на поверхность.       Маленькая Ходель постоянно кричала, требуя, чтобы ее тоже покатали. Так странно — перестала со временем.       А Лея вот боялась. Повторяла ни раз на слова Изабель: «Боюсь, Иза, боюсь! Не надо, хорошая, не стоит!».       Может и тут Воробушек пошел в маму?       Как странно — умерла, пока девочке и трех не было, а отразила свои качества в ней, успела.       На Леви совсем похожа не была — разве что убийствами в раннем возрасте. Но о том думать не хотелось совсем.       Ходель была в корпусе, когда это случилось. Серьезными глазами следила за скорыми бойцами, спешащими на подмогу. Они собрались так быстро, что девочка не успела их пересчитать.       Нахмурилась только, фыркнула под нос: «И стены, и планы рушат. Уж постарайся, папа, все устранить».       Развернулась скоро, а затем, не выдержав злости, пнула цветной горшок.       Земля рассыпалась по полу, а зеленое растение опало тут же.        — «Что же там такое, что весь корпус поехал? Неужто впрямь такой ужас?», — Ходелин скрестила руки на груди и глянула в окно, на уезжающих разведчиков.       «Молись богу, чтобы грехи простил», — тихо зашептала Тальма.        — Перестань насмехаться, я помню, когда годовщина твоей смерти. Не напоминай мне об этом, ладно? — девочка забрала волосы назад, но те упали на лоб все равно, так что Ходелин за них дернула.       Несколько темных волосков медленно опали на пол.

***

      Уже был вечер. Около шести или семи. Ходелин на часы не смотрела, только в окно глядела. В руках был недопитый охладевший чай, некогда оставивший на девчачьих руках ожоги.       Луна быстро поднималась из-за елей, вынуждая приковать к себе внимание.       Ветер же убаюкивал, будто панихидой по жителям Марии. Ходелин не понравилась его песня, но окно осталось открытым.       Хотелось, как и всегда, услышать далекий стук копыт. Каждую вылазку за стены Ходель не сходила с этого места в дальнем коридоре, желая самой первой завидеть фигуру отца. Она знала, что он вернется, просто очень хотела подтвердить это. Сегодняшний день исключением не стал.       Вон он — справа, подле отряда новобранцев. Отличает от других его всегда одинаковая поза с наклоненной вниз головой, но взглядом точно вперед.       Разведчики ехали побитые, как и всегда, но явно в бОльшем, чем обычно, количестве.       Ходелин резко спрыгнула вниз, побежав вниз. Пару раз споткнулась на лестнице — подвернула ногу.       Остановилась в коридоре, холле, подле правой двери в кладовку.       Люди заходили с бинтами, а те, что идти не могли — с жуткими стонами. Такая картина придавала тоски.       Ходель не нравилось, но она не морщилась и не отворачивалась, ведь отец нарекал этих неудачников спасителями.       Кис Шадис шел, держась за голову, точно сумасшедший. По его щеке текла кровь, острыми каплями опадая на пол. Ногами передвигал вовсе медленно, словно не его были, а чужие.       Зато дядя — Эрвин оставался могучим, да, именно так. Великолепным, таким высоким над всеми. Его морские глаза горели хлеще свеч и факелов, напоминая огромный костер. Он отдавал приказы за командора, направляя людей.       Леви занимался выполнением поручений и на дочь даже не взглянул, возможно так, что она не видела — но суть ли дела?       Ходель же усмотрела, что ранен не был, кивнула сама себе, и побежала в лазарет — расправлять бинты для раненых. Она же хорошенькая, ей не все равно.       Ей не мерзко и улыбаться людям — важно. Папа хвалит, если Ходелин добра.       Вот и сейчас, пока белесая тряпка мокла в тазу, Безымянка напомнила: «А себя-то знаешь? Помнишь?»        — Помню, — тихо ответила, подавая медсестре, а затем взялась за вторую часть ткани.       «Да, ну? Хорошо»        — Спасибо, Ходель, беги наверх, давай, нечего смотреть на это, — скомандовала пухлая, с тонкими губами, женщина.       Аккерман противиться не стала и вправду выбежала вон.        — Боги, такой ужас случился, а они не дали и трех палат для бойцов? — изумлялись где-то позади.        — Вправду! Кто спас то? Разведчики! А правительство, а? Наплевало! — зацокала другая.       Ходелин их не слушала особо, но головой все равно покачала, да руки за спиной сцепила. Раз они злы, то и папа будет. А значит — к нему нельзя.       Решив так, Воробушек поскакала наверх, в комнату, но ее схватили за плечо. То был отец.        — Зайди в кабинет, — сказал серьезно и сам скрылся за дверью.       У девочки сердце сжалось, а ноги подкосились.       Медом залилось сердце, сдерживая стук, окрашивая ярко-розовое в серый, а серые выделяя черным. Под ногами пропал пол, оказавшись кучкой опарышей. Жуки копошились, выедали в ногах ранки, делали дырки, а девочка не скидывала их — наблюдала, как за концом своим. Вот что бывает с мертвыми в гробах — Ханджи рассказывала. Их тела выедают жуки, начиная, правда, с глаз. Так странно — и Ходелин уже не видит, но прекрасно чувствует, как трупные черви медленно добираются до мозга.       Ходелин вошла неловко, все еще видя плохо, но с улыбкой, фигура отца казалась вовсе страшной и темной, с разводами и рябью, девочка сходу спросила: «Ты не ранен? Я была в лазарете и-»        — Постой, — нахмурился повторно, хотя давно был раздражен.       Капитан перебирал какие-то листы в столе, наверное, важные, раз не могли подождать до утра. Вынул огромную кипу, разложил, одними глазами проверил.       Из под бумаги выбежали яркие тараканы, Воробушек отступила назад.        — Ты, Ходель, вещи собирай, — сказал. — Не надо тебе сейчас здесь быть.        — Папа, что ты, — девочка замерла. — Я вовсе не помешаюсь, даже помогу! Неужели я стала ненужной тут, а? — улыбнулась, словно не замечая, как выпали зубы, посыпавшись в горло.        — Не в том дело. Говорю, собирай вещи, — приказал вновь. Серые глаза блеснули при свете луны.       Ходель поджала губы.        — Отец! Позвольте мне остаться здесь, отец! — не переставала надеяться. — Вы же не сказали, в чем причина? — шагнула ближе, пусть стопы стали вовсе ватными, а легкие не дышали.        — Мала еще, — отрезал. — Не слышала — стену пробили? С какого черта ты в этой неразберихе станешь в корпусе быть, м? — одна из бровей стала выше. — Не зли и собирай вещи.        — Отец! Мне не пять, я все понимаю, но правда, все, чего я хочу — это быть подле вас и-       На глазах появлялись несдерживаемые слезы.        — Повторить еще? Ты отнимаешь время.       Тогда Ходель упала на колени: «Пожалуйста! Отец! Только не снова в интернат! Пожалуйста! Я буду работать, буду! Только не туда! Пожалуйста! Мне ничего больше не надо! Ничего не попрошу! Ни внимания, ни подарков!», — она все тянула его за брюки, мол, опомниться, а Леви качнул головой и вышел вон. С грохотом закрытой двери комнату заполнили странные люди без рта, глаза выросли на стенах.       По щекам побежали слезы.       «Тебя опять выкинули»       «Да, за ненадобностью»       «Мало старалась»       «Тебя никто не любил»       «Ничтожество»       «Это все за твой эгоизм!»       «Это потому, что ты плохо выполняла мои приказы!»        — Не правда, — сказала Ходель, ничего не видя. — Не правда. Не правда НЕПРАВДАНЕПРАВДАНЕПРАВДАНЕПРАВДАНЕПРАВДАНЕПРАВДАНЕПРАВДАНЕПРАВДАЯХОРОШАЯХОРОШАЯХОРОШАЯ Все пошло прахом Все мои старания Я умру Эти порезы кровоточат Мне больно Мне плохо Я хочу умереть Я хочу не страдать (Я должна взять с собой эту тетрадь — мне не купят нового) Я хочу умереть (Эта лента не станет лишней) Я хочу умереть (Скоро холод — нужны сапоги) Я хочу умереть (Не буду забирать платье — все бесполезно. Я не ношу юбки) Ходель больше не носит юбки.

***

       — Боже, правда? — Ариса подтянула к себе расписную шкатулочку. В ней лежали вовсе безделушки — брошки, колечки, ободочки с цветами.        — Абсолютная, — махнула рукой Брианна, а затем засмеялась звонко, как колокольчик.       Вот только сама она на милость не походила — со шрамом на щеке, без переднего зуба, зато с длинными светлыми косами. Ее хитрые глазки бегали по комнате, будто могли найти в ней нечто большее, чем свалку девчачьих вещей.        — Тогда этой девочке стоит быть хорошенькой, — продолжила Ариса, забрав сиреневую брошь, и посмотрела на нее. Она красиво, как бриллиант, переливалась на солнце.        — Что за дурь тебе нравится? — растянула губы в улыбке Брианна. — Как шлюха правда, с такой дешевкой.        — Ну тебя, — усмехнулась. — Много ли шлюх видела, чтобы так говорить? — прошла, как по облаку, к зеркалу, смело приколов брошку к рубашечке.       Коротенькая, выше колен, юбочка качнулась в сторону легко.        — Ну-у-у, — Бри встала за ней, потянулась. — Папулечка часто снимал, кажется, мать ему плохо сосала.        — Боже мой, Брианна! Разве можно так о родной маме? — саркастично ответила и засмеялась. — Хорошо, в любом случае, капитанская дочка — интересная личность, — продолжила старый разговор.        — Думаешь? Знаю я детей военных. Ходят по струночке, не как дети, а как солдаты. А она еще и разведчица, — посмотрела в окно. — Придет тут со своими дурацкими мыслями про титанов. Небось скажет, что любит их и сама хочет убиться за стеной.        — Теперь и за стены ходить не надо, — вздохнула. — Пробили Марию - забыла?        — Такое не забудешь. Анна всю ночь проревела, — вздохнула. — Кто у нее там был?        — Брат, — ответила коротко. — Ну, идем же вниз! — Бри потянула подружку за собой, но девочка помедлила, сначала оттянув юбку вниз.        — Идем, — улыбнулась. — А то от заведующей бы за вид влетело, — пояснила немного обиженно, почему юбку сделала длиннее.       Ходелин шла вперед с гордо поднятой головой. Солома, названная волосами, оказалась даже не расчесанной, и ленты на ней больше не было и не будет. Белая рубашка с рюшами по вороту, но строгими рукавами и брюки. Они у нее одни были — классические, со стрелками.       Девочка, нет, позвольте — девушка, держала маленький чемодан в обоих руках, сощурившись на здание интерната. Новое, но дешевое — без украшений: лепнины, ваз, даже разрушенных, цветов на окнах, паркета в холле. Неприметное и серенькое, трехэтажное.       Ходель прикусила губы — снова покраснели от новой ранки.       Девочка даже не обернулась на повозку — все равно, кто в ней сидит. Хоть отец, хоть сам Эрвин — она не увидит их еще долго, не может показаться слабой сейчас.       Шагнула вперед, не почувствовав ног — как хорошо, оказывается, перестать носить туфли.       Двенадцать лет — почти взрослые человек. Осознающий происходящее, немного себя, имеющий представление о чужих чувствах. В такое время дети и становятся чем-то большим, теряя детские щеки и детские мысли.       Им больше не хочется гнаться за куклами и колечками, разговоры приобретают явный черный оттенок, словно крича: «Мы тоже можем обсудить это». Проявляются побуждения в поддержке политиков, артистов, а родители…наконец не идеализируются.        — «Раз не любит, то хватит бегать», — вновь повторила Аккерман, толкая тяжелую дверь интерната.       В этом интернате было намного спокойнее, чем в прошлом — самые младшие дети имели возраст одиннадцати лет и не кричали, не бегали.       Возле арки, прохода к лестнице, стояли две девочки — блондинка с длинными волосами и русая с пучком. Ходель приметила — глаза у второй красивые, большие.        — Капитанская дочка? — улыбнулась Брианна, протянув руку.        — Да, — спокойно ответила Ходель, пожав руку.        — Я Брианна, это — Ариса, — продолжала девушка. — Не бери за лесть, нам просто стало интересно, что разведчица делает здесь. Мы не встречаем тебя.        — Ладно, — как-то скудно ответила. — Живу я тут.        — Боже мой, — рассмеялась Ариса. — Ты воспринимаешь все слишком серьезно. Из какой ты стены? Что за диалект?        — Роза, — пожала плечами. — Мне с вами долго жить, лучше проведите к спальне. Кажется, начальство я здесь не найду.        — Хорошо, — согласилась Бри и потянула Ходелин за собой. — А ты расскажи, расскажи, почему тут.        — Отца не устроила, — говорила, поднимаясь по лестнице скоро и так, чтобы ненароком не наступить одной из девчонок на ногу. — Я была в интернате один раз. В третьем.       Ходелин отвыкла от людей из интернатов, которые трактовали свою мораль. И воспитывало общество, а не родители.        — Ой, так там же малыши, — положила палец на пухлые губки Ариса.        — Да не все, — быстро поправила Ходель. — Разные.        — Сколько тебе, разведчица? — задала новый вопрос Бри.       Кажется, эта девчонка была главной сплетницей. Нельзя все рассказывать.        — Двенадцать, — сказала. — Сегодня.        — Вот черт, — подпрыгнула Ариса. — Отправить сюда в сам день рождение! Изверг! Ебанат! Черт!       Ходель слушала эти оскорбления в сторону отца со скептицизмом, а затем вдруг рассмеялась:        — Вы не спросили моего имени, девочки.       Брианна тупо глянула в стену.