Ходель не носит юбки

      Избить, оставив темные, кровяные синяки — дело простое, такое, будто утренний «привет» и вечернее «до свидания». Как снег в январе, с его холодными метелями и скользким льдом. С живыми людьми под окнами и трупами в гробах.       Побои горят костром по коже, а разбитая губа пульсирует, стучит громче сердца внутри. Вкус металла, словно набрал в рот уличного железа, не дает передохнуть и заставляет еще больше сомневаться в себе и своих жалких силах.       Думается — вот здесь, рядом с этими глупыми, варварскими детьми, умрешь.       Но конечно нет.       Дети злые, очень злые, всякий злодей из книг — тиран и убийца с ними не сравнится. С их необоснованной жестокостью, грубыми словами для самоутверждения.       Глупые.       Глупые и несчастные дети.       Пожалеть и окунуть в болото головой, надеясь, что затянет. (И не увидишь больше их тупых глаз и не почувствуешь пухлых пальцев на своей шее)       Аккерман прошла к ним намеренно громко, стараясь стучать глухими и плоскими каблуками, словно надела туфли. Положила руки в карманы, посмотрела на воспитанников сверху-вниз пренебрежительно, оказавшись похожей на отца, но без его природной холодности.       Формально, формально схожа — как дочка с родителем.        — Какие у вас веселые развлечения, — сказала.        — Хах, — полный, большой парнишка, с некрасивыми веснушками, повернул на девушку голову. — Хочешь присоединиться? Иди лесом, разведка, закройся в классе и поплачь, — улыбнулся победно и отвернулся от нее.       Ходель встрепенулась — какие же они ублюдки, такие, что не ответишь словами. Но и ударять не хочется, лишь бы не выйти из себя.       Из-за таких, неадекватных и забитых самим собой, возникает желание разве что отвернуть голову в омерзении.       До чего слабые люди, раз идут на других с кулаками, не зная, что придумали слова.

(Сама же такая, Ходелин, вот и колется)

       — Отпустите его, — приказала. — До чего сильно издеваться на слабым мальчишкой. Сколько ему? Одиннадцать? — усмехнулась, сделав шаг вперед. — Какие вы молодцы, ах молодцы, с кулаками на…        — А тебе сколько? — вышел из себя, шагнув на встречу. Встал к Ходель вплотную.       Осознала, насколько была низкой, но не цокнула, а подняла голову выше.        — Семьдесят восемь. Прекратите. Я расскажу учителю.        — Ох-ох, — передразнил он ее, позади громко рассмеялись. — Расскажет она. Иди отсюда, девочка, — нагнулся к ее лицу.       Ходель тогда сняла с лица улыбку и влепила парню громкую пощечину.       Воспитанник отшатнулся, схватился за покрасневшую щеку, глупо глядя на Аккерман.       Но она не дала рассмотреть себя — тут же побежала вперед, схватила избитого мальчишку, сидящего на полу, за руку и потянула за собой.       Он побежал покорно, но все повторял одно и то же: «Прекрати! Не делай так! Так нельзя!».       Окна мелькали один за другим справа, редкие картины слева смешивались друг с другом.       Девочка бежала, почти не дыша, долго, до самого конца корпуса, а остановилась, уткнувшись в стену, влетев в нее всем телом с разбега.       Ходелин рухнула на пол не специально и вдохнула воздух прерывисто.       Легкие горели, а горло было абсолютно сухим.       Мальчишка упал на колени возле нее, тяжело дыша.       Его узкие глаза прикрывала частая челка, не дающая ничего видеть, а с губы все еще капала кровь, оставляя разводы на рубашке. Хотя, ту можно было выкинуть — следы от подошв, вроде, въелись в ткань.        — Зачем ты это сделала?! — опомнился, взявшись за плечо Ходель.       Воробушек подняла на него глаза, убрала волосы со лба, что стали еще хуже, чем были, запутаннее, чем ранее.        — Я хотела помочь…        — Зачем? Я скажу тебе спасибо, но что тебе от него? Что? Ты же… Ты же яму себе выкопала! Они побьют тебя! — продолжал он, излишне жестикулируя. — Тебе никто не поможет, — добавил тише. — Никто, кроме тебя, таким безрассудством не страдает! Вот дура! Он в два раза больше тебя! Куда ты полезла?        — Почему ты… Что не так? Я же защитила тебя! — положила руку на сердце и похлопала, словно говоря повторно: «я! защитила!».       Абсолютно испуганные, без понимания, глаза.        — Такое игнорируют, бестолковая! — стал трясти ее за плечи мальчик. — Иг-но-ри-ру-ют! Ты кто? Святая Роза? Так какого черта лезешь не в свое дело? Ты хоть знаешь, чем это обернется? Если твой отец какой-то там воин - это не значит, что они проникнуться к тебе уважением! Даже не думай больше так делать! — он наконец успокоился, хрипло вздохнул, облизал губы, оставив кровь на языке. Воспитанник опустил голову вниз и убрал с девочки руки. — Надейся, что они забудут это. Что отделаешься насмешками, — поднялся резво и пошел в противоположном направлении. Не оборачиваясь, добавил. — Спасибо.       Ходель смотрела в его спину боязливо, протянула руку вперед, словно хотела ухватить за рубашку, но остановилась:        — «Папа говорил, что плохие люди должны нести наказание», — прижала ладони к сердцу, не принимая осознание. — «Почему я поступила не так?» — стала перебирать волосы в руках, рефлекторно заплетая косичку. — «Дядя говорил быть хорошей! Это же хороший поступок! Так почему…», — Ходель поджала губы. — «Я бы хотела, чтобы мне помогли тогда, неужели я одна такая? Я.»       Как не старайся, а старше своего возраста не станешь, выше головы не прыгнешь, а людское уважение не получишь за просто так.       Ходель сидела перед зеркалом, вокруг суетилась Аниса, расчесывая колтуны в черных волосах подружки.       Воробушек не вертелась и не ерзала, даже не вскрикивала, стоило Анисе потянуть за волосы сильно.       Аккерман была в ужасной прострации, такой, что похоже на туман. Люди есть, а с другой стороны — пару метров и скрыты от глаз.       Голоса в голове шумели роем пчел, но слов было не разобрать.       Ходель сильнее сжала руку в кулак и наклонила голову ниже.        — Э-э-эй, — протянула Аниса, хватаясь за прядки, что спали вниз вместе с наклоном Ходель. — Я не закончила! Обожди!        — Прости, — воробушек вернула взгляд на себя.       Тугая коса оплетала правую сторону головы через верх и спускалась ниже, на плечи, ничем не сдерживаемая. Она едва блестела от заходящего солнца, а маленькие волоски, неподвластные ни одному парикмахеру, едва торчали.       Ходелин сказала спасибо, но настоящей благодарности не почувствовала, лишь суровое напоминание о том, что прекрасной ей не быть, в какие бы платья она не оделась, какие бы прически не сплела.       Это прерогатива принцесс из сказок.       Облокотилась о подоконник, глядя на апельсиновое солнце. Оно уже не грело, но выглядело большим. Лживое светило.        — Капитанская дочка, — обратилась Бри, похлопывая по губам пальцами - наносила помаду. — Пойдешь с нами на репетицию? Посмотришь хоть.        — Пойду, — легко согласилась она, отвернувшись от окна. — Ты играешь Марию?        — Ага, — вытянула губы, думала убрать лишнюю помаду платком, но вдруг вскочила с места и подбежала к Аккерман. — Поцелуй от богини!        — Эй! Эй! — Ходель взялась за ее плечи, не давай девочке приблизиться. — Вытирай помаду об кого-то другого!        — Да ладно тебе, — вздохнула Бри. — Бука, — скрестила руки на груди, успокоившись.       Ходель шагнула в сторону раздраженно, но все-таки не избежала быстрого поцелуя в щеку:        — Эй! — снова вскрикнула, держась за лицо. На ладонях остался едва заметный яркий цвет, стертый с розоватых щек. Ходель вытянула руку вперед, указывая пальцем на Брианну, уже ускакавшую за шкаф. — Извращенка!       Все лишь рассмеялись, не замечая девчачьего ворчания.

***

      Оскар поднимался по лестнице с двумя огромными коробками — девочки попросили принести книг, чтобы выпрямить смятую бумагу для декораций. Мальчишка не понимал, почему не мог им отказать.       Мама всегда просила помогать. Вечно жаловалась, жаловалась, ныла о жизни и гулящем отце. Маленький Оскар слушал ее совершенно невинно и поддакивал — а за то получал похвалу и ласковый поцелуй в лоб.       Несчастная женщина с несчастным мужем и не менее несчастным сыном. Вся их семья была похожа на поле подсолнухов — всегда к солнцу, никогда к друг другу. Вот и умирали, сгорая один за другим, выжигая свою личность слухами, молитвами, жалостью, прощением.       Грязная купеческая семейка с невзрачным ребенком, но красивыми родителями.       У мамы были прекрасные черные волосы…        — «Точь-в-точь Ходель», — вдруг подумалось ему. И эту странную ремарку, от которой парни обычно смущаются, качая головой, принял спокойно.       …А отец отличался мудрым взглядом серых глаз — девушки буквально вешались на него, чувствуя, наверное, защиту, а кто-то заботу. Другие — тяжесть кошелька. Но Оскар никогда этого не понимал, объясняя все словами мамы: «ублюдок». Липнут к нему, потому что ублюдок.       Оскар оглянул зал и сцену еще раз.       Приготовления шли полным ходом. Вешались бумажные гирлянды из человечков (можно сказать — сами повесились, но это не так по-новогоднему).       Место для елки оставалось пустым — этот круг из мела обходили, точно зеленое дерево уже стояло и ждало сережек с колье.       Воспитанники галдели — обсуждали предстоящие праздники и подарки. Обязательно проскакивало: «А меня заберут домой!», а затем завистливое «У-у-у-у».       Старшие мальчишки нацепили себе на шею гирлянды, больше похожие на бусы, и пели незамысловатую песенку с припевом про мороз: «Не морозь, а грей, как грел тогда, у костра, мое сердце».       Девочки тогда накрылись шалями, как платками и стали танцевать, забыв про работу совсем.       В этот момент из рук потерянного Оскара вырвали книги. Высокая блондинка, Линда, поблагодарила мальчишку, взъерошив его волосы, как ребенку, и убежала к подружкам.       Парнишка остался один среди людей, не находя себе места.       Стоило вернуться в класс — но кто его там ждет? Те дураки с их глупыми разговорами про политику?       Не стоило такому заведению вводить подобный предмет.       Неужто хоть один или одна-пятая воспитанника сможет попасть в правительство? На высокую должность в Военной полиции? Все сказки — дети здесь обречены на работу в барах или магазинах. Но все лучше, чем шлюхой на трассе, да?       Оскар давно смирился со своей посредственностью и не стремился копнуть ниже, взлететь выше. Шел по ровной дороге, уже зная, что через лет пять он вернется в отцовский дом, еще через два займет место отца, затем женится, обязательно, на едва полной, веснушчатой девушке (ведь именно такие представлялись при слове «рабочий класс»), она родит ему троих детей, а он, пусть и думает, что все глупости, станет «ублюдком» и изменит. Как отец. Потому что других путей не существует.       Позади послышались знакомые голоса. Первой шла Анна, подскакивая на каждом шагу. Она не заметила Оскара, пройдя мимо слепо и жестикулируя сильно.       Брианна только улыбнулась ему, кивнула головой, а затем резко дала по лбу Арисе. От того и эта девочка упустила из вида Оскара.       Последней была Ходель — всегда спокойная, даже чрезмерно. С красной, с разводами от помады, щекой.        — Привет, — сказала ему, не думая останавливаться.       Прошла за подругами.       Оскар посмотрел ей в след, прищурившись. Разведчица выглядела странно здесь, выбивалась из общей картины своим своеобразным поведением, а каким — оценить не мог.       Сожалел, что не родился поэтом.       Что не имел возможности расписать каждую часть этой Ходель, надеясь, что сможет отстать от нее наконец.       Но вот она сама стоит подле Оскара. Не прошло пяти минут — Ходелин не выдержала гомона, уйдя в тень и тишину.        — Красиво, — сказал он.        — Что? Здесь - да, — опомнилась.        — Не здесь, — поправил. — Волосы, — указал одним взглядом на ее косу.        — У тебя плохой вкус, — отвернула голову, подняв подбородок выше. — Все о чуши какой-то говоришь. Странный.        — Говорит девочка с помадой на щеке, — фыркнул.       Ходель аж подскочила, схватившись за лицо:        — Много ли помад видел??? С чего взял?        — Мама любила краситься, — ответил просто, опустив взгляд в пол. — У отца на губах часто след был, да и мне все лицо зачем-то расцеловывала.        — Не целовал меня никто!        — Успокойся, Ходель, — положил ей руку на голову, словно так мог сдержать гнев воробушка.        — Бесишь, — сказала, стирая с лица помаду усердно, а та все не пропадала.        — Нормально у тебя все, остановись, — убрал ладонь. — И с ней, и без, — улыбнулся вдруг.        — Вот придурок, — высунула язык, показывая наигранное омерзение.        — Однажды ты назовешь меня по имени, и на землю спустятся богини.        — О-о-ой, ясно все с тобой. Я пошла, — махнула рукой, разворачиваясь, и вышла коридор.