Ходель не носит юбки

      Роза — прекрасная стена, самобытная, жители за ней приветливы и просты.       Если спросишь у них про время, то обязательно ответят с улыбкой.       Девушки здесь бегают в цветастых юбках с золотистой окантовкой по полу (честно, это золото и составляет цену тряпке), стучат каблуками по брусчатке. В волосы часто подвязывают красную ленточку — традиция давняя.       Леви не знал, с чем она связана, но церковь наверняка сыграла не последнюю роль.       Мужчина шел тихо, держа руки в карманах пальто. Зеленая одежда не грела, в принципе, то было известно слишком давно, чтобы исправить или надеть наконец свитер. Но в холоде легче думать.       «Крылья свободы» несли солдат только на просторах, среди гигантов и огромных деревьев (словно все завязано на том, что нечто больше тебя), а за Розой, возле торговой улочки, приходилось лавировать между людьми и крошечными домами.       Отовсюду слышался смех, торговцы зазывали сладкими речами.       «Калина! Лучшая калина! Скидки!», — раздавалось чаще, чем ранние поздравления с началом праздничной недели.       Снег, впервые за пять дней, остановился.       Дорожки были расчищены, что приятно радовало Аккермана.       Кажется, это единственное, что его радовало.       Он уже давно ходил тут — час или два, а может это преувеличивает разум, уставший от веселья. От того, что Леви не было положено по статусу и происхождению. За него обычно смеялись иные, да и в двукратном размере. Та же Зое или Ходель, Изабель…       Нет, не нужно о грустном.       Леви мотнул головой в сторону, прогоняя мысли и мороз, осевший в волосах.       Предновогодняя ярмарка встретила его столь ярко, что внимание упало на скудное — снег, не появлялось возможности поднять взор на прилавок и вдохнуть запах счастья, к капитану никак не относящийся.        — «Ходель никогда ничего не просила», — начал размышлять, не зная, к чему придет. — «Раз только, в прошлом году. Ленту. Но не нужна ей вторая? Еще и платья свои в корпусе оставила. От злости или выросла?», — продолжал. — «Никто не дал мне внятного ответа, что хотят дети на новый год. Раньше было проще…»       Добавил вслух:        — Не ненавидела, — ускорил шаг, подойдя к первому попавшемуся прилавку.       Продавец кинул один быстрый взгляд на Леви, оценил его пасмурно, вернулся к другому покупателю.       Аккерман вглядывался в безделушки — красные шары на ленточке, стеклянных птиц, гирлянду из бус. Всякое украшение — банальный подарок. Кажется, о нем говорила Ханджи: «Я, когда не знаю, что дарить, дарю шарики. А что? Красиво!». «Так вот, почему у нас в корпусе шаров больше, чем ветвей на елке», — сказал едва язвительно в ответ.       Вспомнив утреннюю ситуацию, Аккерман отвернулся от прилавка.        — Солдатик, купите украшения! — женский старческий голос отвлек. — У меня и запонки, и пуговки с самоцветиками…       Бабушка, а иначе нельзя было ее назвать, редко причмокивала сухими губами. Ее руки казались стальными, хотя должны были трястись от болезней и старости. Она не улыбалась, но глаза ее сверкали ярким зеленым цветом, словно старушка спятила, заменив их изумрудами.        — А еще брошки и тиары… Наверняка масенькая есть, да? — подняла одни из бус, что были неровно разложены на беленькой подушечке. — Янтарь чистый! Символ солнца и жара!       Аккерман остановился вдруг, оценивая реальность ситуации.       Хоть где-то здесь, среди кутерьмы, существовала тишина: в коконе паука, не украшенном прилавке со старушкой, готовой рассыпаться в пыль прямо сейчас, не привлекая к себе внимание.        — С чего взяла, что есть?       Она рассмеялась:        — Так потерянно лишь отцы ходят, служивый! Я то знаю, у самой восемь детей и муж-покойник, царство ему небесное, — посмотрела на Леви, вглядываясь в его холодные глаза. — А вот те, смотри, какие сережки? Кварц! Удачливый камушек, да розовый - каждая девчонка порадуется! — вдруг стала тише и немедля их убрала. — Хотя, у тебя, разведчик, детей простых быть не может… Сейчас, подожди, принесу! — вскочила, как молодая, и обходя стул, накрытой шалью, зашла за занавеску.       Капитан ждал ее просто потому, что было интересно, чем дело кончится. Раз он ходил по улицам с час, а они не кончались, предложения судьбы (в которую верить то не хочется — потому что судьбу ни раз обманывал и наказание за такое грубое) нельзя игнорировать.       Вновь показалась торговка. Ее седая коса коснулась плеч. Женщина поставила перед Леви шкатулку:        — Смотри. Смотри, какая брошь… Чароит! — вытянула из кучи одно-единственное украшение, минуя золотистые, рубиновые бабочки, серебро с фианитами в форме цветов.       Брошь в ее руках была размером с мизинец. Три серебряных ветви, сходившихся в середине, но разъединявшихся к концу, держащие, нет, обрамляющие овальные фиолетовые камни. На концах ветви закруглялись сами к себе, чароит от того выигрывал — показывал себя разноцветным и необычным. Он был похож на звездное небо, размешанное молоком, с узором природным и затягивающим.        — Значение у камня хорошее!        — Какое? — помедлил.        — Не скажу, а то не сбудется. Возьмешь? Так и быть, сделаю тебе скидку!

***

       — Запеканка? — Анна ткнула в белую субстанцию ложкой.        — Вот это они расщедрились, — Брианна отодвинула тарелку дальше, к Арисе.       Та проигнорировала блюдце и двинула по кругу.       Ходель молча отставила ее к Анне.        — Эй-эй! Я не съем все это! — стала упираться девчонка.       Она вдруг поднялась с места, взяла запеканку и уверенно шагнула к соседнему столу.        — Оскар, кормлю тебя, наш зайчик, — с усмешкой похлопала ему по щеке и поскорее вернулась обратно, прямо бухнувшись на стул.       Мальчишки рассмеялись.       Ходелин не была так счастлива. Все чаще она находилась в себе, ограждаясь от людей и их мыслей, а самое худшее — зарываясь в свои.       В черный лес, в ели и сосны, что закрывали ветками небо. Хотя, оно казалось серым, не давало признаков жизни для обугленных растений. Трава была выжжена, а животные лежали мертвыми неразлагающимися тушами. Только мухи кружили над холодными телами и жужжали.       Иногда за широкими стволами появлялась детская фигура, в другой раз — лиса. Смеялась заразительно, безумно, ухмылялась по-страшному.       Ходель стояла на распутье, в даль уходили три дороги, но по какой бы девочка не шла — каждый раз оказывалась в тупике, и камни кончались резко.       Затем в глазах темнело.       Как водой окатило.       Стойте. Нет. Вправду окатило…       Девочки за столом заохали, завизжали, отходя в сторону.       Ходель сидела с опущенной головой, с ее волос капал чай и мочил блузку, делая ее прозрачной.       Снова тот гнусный смех за спиной.       Аккерман устала повторять «Хватит» и «Прекрати» — эти дурацкие, абсолютно глупые и детские вещи продолжались неделю.       От одной пощечины появилось множество проблем.       Своим долгом тот наглый, как она узнала, Генри, считал каждый день доставать Ходелин мелочами.       Дешевыми трюками: мышами, которых девочка не боялась, тасканием тараканов в ее портфель, подножками, дерганьем за волосы в коридорах.       Тетради оказывались выкинуты из окна, а куртка в мусорном баке.       Ужасная горечь наполняла сердце, питала кровь и напрягала легкие — воздух не поступал, образовывался ком в горле — заплакать или ударить.       Ходель выбирала молчать, оказываясь у трех троп.        — Разведчица! — Анна подбежала к ней, но не тронула. — Ты как?       Ходелин не ответила, смотря на свои трясущиеся со злости руки.       «Иди и ударь его»        — Я не ударю, — тихо ответила голосу в голове.       «Ударь. Один раз ударила — ударь второй. Ударь так, чтобы он больше ходить не смог»        — Не буду.

СтолкнислестницыВыколиглазаручкойУдарькирпичомпозатылкуСтащиножскухниПоднимистулвновьутебяхорошополучалось

      Ходель вздрогнула резко и схватилась за голову. Она все вертела ею в разные стороны и повторяла: «Нет-нет-нет-нет».       С наполненными страхом глазами, Оскар отдал девочке свой пиджак, застегнув тот на верхнюю пуговицу, и метнулся в коридор.       Брианна прикусила губу и дернулась. Ей не понравилась эта ситуация:        — В комнату пойдем, — почти приказала. — Вставай, не будь эгоисткой, — положила воробушку руку на плечо.       Аккерман сложно встала и вправду пошла с ними. Лестница показалась безумно долгой точно здание имело всю сотню этажей.       Ходель посадили на кровать.       Все молчали в трауре, не зная, с чего начать и на чем закончить.       Брианна раскрыла окно и достала сигарету:        — Дура ты, капитанская дочка, — закурила.       Темный дым плотным клубом вылетел вместе с морозом.        — Делаешь, что хочешь, — продолжила скверно. — Я думала, ты умнее. Стерпеть твои выходки с учебой и отношением к другим может каждый, но… Даже не думай делать из себя жертву. Ты виновата в том, что над тобой издеваются, — шикнула. — Вот драму устроила. Особенная что ли?        — Пожалуйста, Бри, — Ариса едва коснулась ее плеча. — Ходель, попроси у Генри прощения, — наклонила голову вправо.        — Знаешь, скажи, что влюбилась. Он посмеется, но такому мудаку не придет в голову сказать, что чувства взаимны. Отстанет, потому что тупой и смущенный, — Брианна отдала оставшуюся половинку сигареты Арисе.        — Правда. Скажешь, что хотела привлечь внимание.       Ходель резко прозрела и вскочила с кровати:        — Никогда! Я не виновата! Слышите?! Не виновата! — закричала и выбежала за дверь.       Брианна рассмеялась.       Анне оставалось лишь глупо улыбнуться и стать еще тише, прекратив дышать.       Ходель стояла в коридоре, сжимая пиджак сильно, до боли в руках. На языке был неприятный привкус крови — давно она не чувствовала металла.       Затошнило.       Затрясло.       К коже прилипла ткань, а сладкий чай заставил волосы стать тяжелее и опасть на плечи без объема и ломкости.       Просто стояла и смотрела под себя, не видя пола, досок — лишь дыру, куда следовало бы провалиться прямо сейчас.       «Ты не последовала моему совету»       Ходелин промолчала.       «Ты немая?»        — Нет, — хрипло, обязанно ответила и закашлялась от проглоченных слез.       Ходель согнулась пополам, как и тогда давно в кабинете заведующей, но теперь никто не мог держать девочку за плечо.       «Почему не ударила»        — Я не монстр, схватилась за стену. — Если я убью?? Снова убью! — глаза кололо.       Слезы были похожи на кипяток, выжигающий дорожку на щеках.       «Что тогда? Что? Папа расстроится? Не смеши»        — Расстроится! Я приношу много проблем! Закрой рот, Безымянка!       «А как еще решить проблемы? Жалкая и глупая девочка»        — Я не такая…       «В таком случае, я не захватила твою голову»       Ходель оставалось лишь тяжело выдохнуть и скатиться вниз по стене.

***

      По спине побежала теплая вода.       Анна зачерпнула еще немного ковшом и вылила на девочку:        — Зажмурься. У тебя глаза все краснючие.        — Что?        — Глаза красные! — поставила руки на пояс. — Прекрати грустить! Думаешь, что-то изменится? Я еле-еле успокоила их тогда! Не обесцень мои труды, — снова улыбнулась, будто не сердилась, и собрала волосы Ходель назад, чтобы открыть ей лицо. — Ну! Посмотри на себя. Давай-давай.       Ходель подняла голову, взирая в зеркало.       Просто уставшая, некрасивая девчонка с ужасно красными глазами.       Тошно от себя.       Анна лишь вздохнула:        — Нас ты поняла. Вот полотенце, укутайся и переодевайся скорее. Еще репетиция, — выбежала за дверь душевой.        — Хорошо, — тихо ответила и встала с маленького стульчика.       Было непривычно видеть баню (или ее подобие) такой немноголюдной. Холодной и даже мерзкой.       По коже холод и мурашки — неприятно. Дергаешься непроизвольно, желая согнать мороз с кожи. А похолодевшая вода все еще стекает с волос, очерчивая фигуру.       Такая нелепая — уже не детская, с вырисовывающейся талией и грудью, но и не взрослая.       Ходель уже не задается вопросом о красоте, просто зная, что страшненькая, и этого не поменять. Неужели мама ее такой же была? Потому то папа и не говорит о ней?       Завернулась в полотенце и вышла вон.