Ходель не носит юбки

Давно.

      Лея обошла столик стороной, но вдруг остановилась. В вазе были прекрасные розы — ровно одиннадцать штук. С полу-раскрытыми лепестками, не прожженными солнцем и тлей.       Девочка не мыслила долго — схватила одну из них и отбежала к камину.        — Шипы не обрезали! — вскрикнула, бросив цветок на пол. Из пальца появилась алая кровь, сначала капля, затем больше, и уже струйка стекала по пальцу медленно. — Мама! — завопила маленькая, топая ножками.       Невысокая полная женщина влетела в гостиную, растерянно держа юбку, только бы не споткнуться:        — Маленькая госпожа! Что такое? Что такое, родная? — села на колени возле девочки.       Лилия тут же расплакалась, получив внимание, и показала служанке кровь.        — Зачем же розы трогала, Лея? — начала няня жалостливо, достала беленький платочек из кармана.       Потянулась к руке девочки, но лилия дернулась всем телом, отошла в сторону:        — Я маму звала! Маму! Отведи к маме! — всхлипывала постоянно.       Няня повертела головой, стараясь улыбаться нежно, по-матерински, но вовсе не выходило. Все тянула морщинистые руки к госпоже, желая ухватить ее и обнять сильно, прижать к груди.        — Знаешь же, милая, матушка твоя больна, нельзя ее тревожить…        — Она будет рада мне! Рада, слышишь! — задохнулась в своем волнении Лея.        — Юная госпожа! — выкрикнула в след убегающей девочке.       Маленькая бежала вверх по лестнице, не обращая внимания ни на палец, пораненный в ходе игры, ни на босые ноги, с которых были скинуты желтенькие сандалики.       Отворила огромные белые двери на втором этаже, зашла в темную комнату.       В ней пахло хлоркой и лекарствами.       Оглянула справа налево. Сначала зацепилась за прозрачные розовые занавески, покоящиеся без ветра. Затем усмотрела туалетный столик с накрытым зеркалом и нетронутой косметикой…       Заправленная кровать.        — Ма-а-ам! — закричала она. — Мам, ты где? — прошла дальше без опаски. К кровати прошла, а на ней голубенькое карманное зеркальце.       Подняла его рукой едва трясущейся.        — Мамочка? — открыла, смотря на свое красное лицо.       Позади показался отец. Он выхватил у девчонки зеркальце и положил в карман резко.        — Отдай, папа! Отдай! — продолжала тянутся к отцу, стараясь достать любимую мамину вещь. — Папочка, мама обидится! Она вернется, а зеркала нет! Подарки не забирают обратно, положи на место! — всхлипнула.       Из за двери вышла няня:        — Юная госпожа! Я же просила!        — Тебе следует лучше за ней следить. У некоторых по десять детей, а у тебя всего одна девчонка.        — Простите, господин, — взялась за плечи Леи и насильно вывела ее из комнаты.

***

      Грузные шаги отдавались эхом.       Пустые отвратительно-мерзкие коридоры с около-лунным светом — так темно, безумно темно.       Совсем никаких звуков: ни смеха, ни плача, ни крика.       Ноги болят и подгибаются. Легкие разрываются от долгого бега; свернулись, прилипли друг к другу, и их разъел кислород. Иронично.       Как же гадко — пот маленькими каплями выступает на висках. Даже холодно становится, словно на улице бежишь, а снег бьет тебе в лицо, выжигая на нем красные точки.       Стоишь возле кирпичной стены. Вздыхаешь прерывисто, как последний раз. Бьешь ладонью, будто желая ее разрушить. Не оглядываешься — страшно.       Боязливо понимаешь: «Тупик».       Оранжево-красная стена со сколами единственное, что увидит детскую игру.       Чертовы салочки. «Помечена», — говорят тяжелые удары. — «Не двигайся, заморожена», — продолжают руки, поднимая за воротник рубашки.       Звонкая пощечина и костер, разгорающийся на ее месте. Фиалка расцветает на глазу — не фингал и синяк. Ведь не ощущается, лишь немного портит зрение. Красивые зеленые круги, которые расплываются подобно волнам.       Что-то густое, кажется, кровь касается пола — капля за каплей, капля за каплей. Нос болит — дышишь через рот.       «УдарьУдарьУдарьУдарь»       «Почему ты похожу на куклу, дурная! Разбей ему голову!»        — «Я не убийца, я лучше, я человек, человек», — твердила в голове Ходель, трясущейся рукой вытирая тонкую красную струйку возле подбородка. дамневсеравнопростосделайэто тысильнееихдавай однимменьшеоднимбольше такоеотрепьенедостойножизни        — «Я больше не буду доставлять проблем!», — ответила, но голоса ее не услышали.       В ушах зазвенело — это не может продолжаться вечно, так почему удары все еще есть, а на фоне слышится комариный писк, похожий на слова? Ее все еще оскорбляют? Ходель их не воспринимает.       «Ты же хотела быть убивающей, птичка»        — Я больше не доставлю проблем! — выкрикнула громко и закашлялась, схватившись за горло.        — Быстро она, — усмехнулся, не поняв, что фраза была и не ему адресована, не мухе грязной. — Ладно, так и быть, девчонка, — отошел на шаг назад.       Другие — за ним.        — Запомни, какое ты ничтожество, Ходель, — сощурил глаза.       Медленные шаги стали удаляться.       Аккерман подняла на них взор. В глазах задвоилось, а на стенах появились вмятины. Поползли тараканы — жирные, с крыльями, оставляющие маслянистые пятна от цокающих лапок.        — «Это снова повторяется», — девочка зажмурилась, но не избежала едких зеленых мушек так.       Они летали на черном фоне, а голоса продолжали шуметь в недовольстве.       Темные волосы упали на лицо, закрыв собой слезы, смешанные с кровью.       Тот мальчик был прав, Брианна была права, все, все правы — какая же Ходелин безнадежная эгоистка.       Обняла себя за плечи, будто могла тем успокоить, только сейчас поняв — она холодная, как мартовский снег.       Тело продолжало болеть, ныть, напоминая о том, что живо.       А хотелось бы умереть.

***

      Класс был в тени: столы отбрасывали темную, такую, что доски на полу сливались в одно, а свечи желто-серую.       Ходель не сидела на подоконнике привычно, забилась в угол, притянув колени к груди. Она уже не плакала, кровь тоже остановилась. Мир вдруг стал таким серым-серым, люди в коридоре ходили тише и приглушенно.       Вспоминался отец, дядя, Изабель и Фарлан. Ходель уже не помнила лица Изы, но ее теплые слова хранились глубоко в сердце, не показываясь. Мама наверняка говорила что-то подобное ей. Она была бы так разочарована той, кого родила. Так разочарована!       Аккерман тихо повторяла одно и то же, всхлипывая иногда, делая большие паузы и кусая нижнюю губу:        — Ливень… льёт везде… рады птенчики в гнезде, — всхлип. — Мама дома посидит, — уткнула нос в колени, а затем вздрогнула, вспомнив о том, что он болит.       Испугалась себя и всех, прижавшись к стене сильнее.       Стук в дверь.        — Тук-тук, — повторил Оскар, а затем притих. — Я забыл тетрадь. Открой.       Ходелин медленно встала, держась за стену и прошла вперед.       Встала по левую сторону от ручки, провернула ключ в двери, открыла так, чтобы самой оказаться скрытой за темным дубом.       Парень вошел с лицом жалостливым. Взялся за дверь и отодвинул ее, взглянув на девчонку.        — Жалости не ищу, — только и сказала. — Бери свою макулатуру и уходи.        — Я ходил к девочкам.        — А мне то что? — не поднимала головы.        — Тебя там не оказалось, — протянул руку, желая забрать ключ.       Ходель шикнула, но отдала.       Замок щелкнул.       Класс вновь закрыт.       Аккерман так и села на пол, прямо там, где стояла.       Оскар взял себе стул, но повернул его спинкой, сев по странному.       Сложил руки на спинку, а на них положил голову.        — Они выглядели злыми?        — Очень, — не стал врать.        — Брианна накричала на меня и сказала, что больше не будет со мной дружить, — сжала рубашку в кулаке.        — Может и не нужна она тебе такая? — старался успокоить, несмотря в лицо — видеть Ходелин такой беспомощной было даже стыдно.        — Как бы я себя не вела, все меня ненавидят, — начала. — Я старалась быть хорошим ребенком, полезной, я пыталась понравится своим безразличием, — по щеке скатилась слеза. — Я не думала о других.        — Кто тебе сказал, что ты виновата?        — Все, — взглянула на него, а он убрал взгляд. — И ты так считаешь, не притворяйся.        — Я не считаю так, — нахмурился.        — Ты ни разу никому не отказывал. Ни в чем вообще, — продолжила раздраженно. — Не пытайся разобраться с моими проблемами, пока ходишь слепым кротом, — шикнула, убрав от себя руки.        — Я не хотел тебя обидеть.        — Даже сейчас не послал меня, а извинился. Да что с тобой не так? Слушаешь мое и других ворчание, принимая за чистую монету? Кого тут избили, а? Меня или тебя? — говорила обиженно, постоянно повышая голос. — Не надо тебе, Оскар, всех подряд слушать…        — Я не святой и не мученик. Человек. Людям свойственны ошибки, — он вдруг выпрямился и достал из кармана свернутые листок, кинув его Ходель. — Ты уронила.        — Зачем поднял? — поймала.        — А вдруг что-то важное?        — Читал, да?        — Прости.        — Ладно тебе, там ничего такого нет. Просто письмо от отца, — развернула еще раз, увидев в конце точку, вместо пожеланий о доброй жизни, как и всегда.        — Мне жаль, — увидев, что Ходель не понимает, уточнил. — Мой отец тоже безразличный.       Ходель встала, не отряхиваясь, и прошла к столу.        — У всех такое, разве нет? По пальцам пересчитать тех, у кого отца вправду любят.        — Мой отец любит. Просто по-своему. Ему кажется, что я достаточно взрослый для того, чтобы не вмешиваться в мою жизнь.        — Даже не пишет? и словечка?        — И словечка.       Оба вздохнули почти одновременно.        — Ты пытался привлечь внимание? Ну… выучить стих или песню. Что там мальчишки делают? Смастерить что-то? Мой папа стал внимательнее, когда я болела, — оживилась. — Однажды я съела огромный кусок льда, надеясь на ангину, — рассмеялась наконец.       Оскар не разделял:        — Ради такого болеть?        — Сложно и грустно жить, когда ты никому не нравишься, — посмотрела в окно. В груди образовался неприятный комок.        — Мне нравишься.        — Что?        — Ты мне нравишься.        Ходелин задышала чаще, схватилась за парту позади, будто не могла устоять. Посмотрела на мальчишку глазами широко-распахнутыми. Девочка прибывала в ужасе и полном непонимании.       Так просто. Он сказал это сейчас.       Не послышалось?       Сказал! правда сказал!       Он шутит — точно шутит, вот болван, какой черт!        — Придурок! — крикнула. — Что ты такое говоришь? Нашел, что полюбить! — шагнула назад. Оскар выглядел подавлено. — Ты видел меня? У тебя точно хорошее зрение? Не больной? Тебя роняли в детстве? — не унималась. — Ты видел меня? Мои волосы? — взялась за кончики. — Ломкие и страшные! А меня сейчас, наверняка же вся распухла! Немедля объяснись! Я не люблю розыгрыши, дрянной мальчишка! Почему ты… Почему ты, — вдруг замялась. По щекам потекли горячие слезы.        — Не тебе решать, что мне любить, — встал и нахмурился. — Я же не прошу взаимность.        — И не получишь! — сделала еще один шаг.       В теле появилась легкость, сердце не унималось, его стук отдавался даже в ушах. Ходель сжимала кулаки сильно.        — Ты плачешь, — опустил голову. Волосы закрыли глаза. — Если боишься пойти в мед пункт, я тебя отведу, — неловко протянул руку.        — Н-не пойду я так! — ужаснулась Ходель и обошла его кругом. — Никаких рук!       Но чтобы Аккерман не сказала — до медицинской сестры они прошли вместе, пусть Ходель спешила и бежала на шаг впереди.