Ходель не носит юбки

       — Она обижена на вас, — сказал Оскар уверенно, хотя перед ним стоял человек суровый, военный, капитан разведывательного корпуса.       Мальчишка не сминал брюки в руках, как делал обычно при волнении, не отводил взгляда от глаз холоднее снега, стараясь отстоять правоту.        Аккерман вздохнул тяжело. Детей не бьют, но очень захотелось:        — Я должен повторить второй раз? — глянул грозно и шагнул в сторону.       Оскар прикусил губу, подумав о самом страшном и нереальном для себя исходе: «Ходель открутит мне голову».        — П-прошу вас! — он вновь появился перед Леви, замахав руками. — Я объясню вам, честно объясню, если мы выйдем на улицу! Пожалуйста!       Леви наклонил голову чуть в сторону. Снег понемногу таял, оставляя на плаще темные полосы, а волосы заставлял опасть и прилипнуть ко лбу.        — Я в любом случае к ней поднимусь, — сказал, а сам даже не нахмурился.       И все-таки Оскару он показался человеком надежным, нежели пугающим. Негнущейся сталью, спокойной рекой. Пока мальчик спешно накидывал полушубок, Аккерман ждал его без нервов, но не мог сдержать взгляда, который цеплялся абсолютно за все тут: за стол вахтера, огромную вазу без цветка, ломанную плитку на полу. Шикнул, увидев следы подошв на стене (и как они тут появились?).       Входная дверь сложно открылась. Оскар выдохнул морозный воздух, щеки тут же закололо, а глаза поспешили закрыться от ужасно яркого солнца.       Погода была хорошая — без метелей и снегопадов, но отрицательные градусы заставляли поежиться.        — Ну? — Леви ждал объяснений.       Оскар замялся, осознав, что выдает секреты. Но наверняка то будет лучше для Ходелин? Ей во благо — точно во благо. Мальчик хочет, как лучше.        — Звучит абсурдно, — начал из далека, стараясь не очернить воробушка и не разозлить ее отца. — Но она не хочет оказаться перед вам не в лучшем свете…       Леви изогнул бровь.        — Н-нет, господин Леви! Это правда важно для нее! — провел по русым волосам, забрав их назад. Увел взгляд в сторону. — Она не хочет показаться…плохой дочерью?        — Что с ней?        — Ничего серьезного! — замотал головой нервно. — Пара ссадин…фингал и, кажется, сломанный нос, — улыбнулся неловко, став меньше разом.       Оскар зажмурился, ожидая крика или удара (ведь его отец подобным не брезговал), но стояла могильная тишина. Посмотрел на мужчину аккуратно, как на обжигающее солнце.       Леви казался потерянным. В начале открыл глаза широко, в удивлении, но оцепенение спало. Выдохнул белесый пар и взглянул на небо, в его голубизну, припомнив в который раз Лею, ее наставления.       Почему-то Аккермана не отпускали покойники, цепляясь за ноги и руки, точно желали утащить к себе в небытие: нечто без пола и потолка, мнимое черное пространство.       Старики иногда говорили: «Мне снилась моя любовь и звала с собой», — а затем умирали скоро, сгорали на глазах за пару месяцев. Об этом рассказывалось знакомым с тихой печалью, ведь не случилось плохого, не занавешены окна и двери, а дом все еще наполнен жизнью. Все оправдывали себя тем самым сладостным сном.       Но сон — обман разума, данный человеку без цели. Все выполнил — пора идти.       Аккерману они не снились, были исключительно кошмары с дурными образами, от которых мужчина не подумал бы вздрагивать в реальности. Чем страшен сон с Леей? С маленькой Ходель? Кричащей от ревности Изабель и глупой улыбкой Фарлана?       Все было почти по настоящему — настолько, что от тела некогда возлюбленной шел жар.       Лея улыбалась. Улыбалась и держала на руках хрупкого ребенка.       Проходила с ней по дому, показывала вещи, рассказывала о них истории.       «А это, воробушек, моя шкатулочка. Видишь скол справа? Упала на пол во дворе. Красивый у нас двор был, розы в нем росли… Хотела бы я показать тебе розы», — поцеловала дочку в щечку. Девочка заулыбалась, взялась за мамины волосы, выбившиеся из хвоста, потянула их в рот. «Нет, солнце, это не едят», — улыбнулась снисходительно, нежно, как улыбаются матери. — «Знаешь, Ходель, ты у меня такая прекрасная, такая красивая девочка! С темными волосиками, с курносым носиком и пухленькими щечками», — прижала к себе сильнее, все не могла насладиться этими объятиями.       Аккерман тогда появился в дверях и не решался объявить о себе. Смотрел на них, таких милых друг с другом, не смея отвернуться. Даже если Лея оказалась отвратительным и ненадежным человеком для него, Ходель она дарит исключительно теплоту.       Ту, что Леви дать не в состоянии.       «Лея», — осмелился и вошел в крохотную комнату. Девушка вздрогнула, как от холода, кивнула в ответ. «Я хотел сказать, что…», — но его не дослушали.       Девушка улыбнулась смирно, грустно, на глазах появились слезы. Прошла почти невесомо к нему, каблуки не стучали. Отдала ребенка в руки, поцеловала мужчину в щеку, не спросив разрешения, и выбежала во двор.       По спине прокатились мурашки, накатило ужасное волнение. Аккерман повернулся к входной двери, а за ней ничего не было: ни пыльного нижнего города, ни травы поверхности, долгих коридоров разведки. Только черная мгла.       — Господин? — едва грубый, еще мальчишеский голос Оскара вернул Леви в реальность.        — Плохое оправдание, — вынес вердикт, нахмурившись и развернулся по направлению к интернату.       У Оскара сердце забилось быстрее, заколотилось так сильно, что намеревалось сломать ребра. Он помедлил, но пошел за Леви.        — «Разозлил, да! Испортил!», — волновался мальчик.       Аккерман не обращал внимания на перепуганного ребенка, ведь увидел в окне дочку.       Ходель была в самом углу, явно подглядывала. Трудно было не узнать своего собственного ребенка. Девчонка резко осела вниз, как поняла, что заметили. Затем дошло, что заметили вместе с сигаретой. И зачем она вообще ее взяла?       Вздохнула глубоко, смирилась с неизбежной встречей, осуждающим отцовским взглядом… успокоилась.       Наклонила голову в сторону застенчиво, обиженно, как любой пристыженный ребенок. Пригладила взъерошенные волосы, которые не расчесывала второй день, не думая о том плохо, а теперь, при отце, хотелось показаться хоть подделкой под красоту. Надеть платье быстро, заплести эти отвратительные, стягивающие кожу, косы.       Впрочем, какая такая красота с лиловым фингалом под глазом?              Вместо злости на лице отца показалось спокойствие. Он зашел в тот же класс, где Ходель часто запиралась. Оглянул дочку снизу-вверх, заметив и мятую, но не грязную, рубашку, ее спутанные волосы и, конечно, синяки. Сердце кольнуло, но мужчина проигнорировал это. Леви не спешил начать разговор, чувствуя себя до невозможности растерянным.       Достал из кармана крошечную шкатулку.        — Возьми, — протянул ей яркую упаковку, красную. — Это твой подарок.       Промямлив тихое «спасибо» Ходелин спрятала ее в карман, даже не взглянув.        — Куришь? — спросил после паузы.        — Разочарован? — вопросом на вопрос.        — Нет, — прошел вперед.        — Сказали же, что обижена. Зачем пришел, — облокотилась о стену.       Леви молча встал рядом, по правое плечо:        — Я родитель, а не ребенок.        — И «должен идти на встречу»? Пап, с какого перепугу ты слушаешь дядю? — усмехнулась.        — Эрвин мой командир, — пожал плечами. Стоило бы улыбнуться, но он того не сделал.       Ходель была все той же, что бегала в пышном ярком платье с оборками, вплетала в косы ленты и много-много улыбалась, даже тогда, когда не стоило. Правда, было в ней нечто старое, даже забытое. Детская наивность. Воробушек не старалась казаться взрослой и понимающей, как раньше, позволяя себе обидеть и обидеться. Да и в целом стала по настоящему «воробушком» с этими взъерошенными волосами, колкими взглядами темных глаз. Дикий птенец.        — Зачем ты приехал? — увела взгляд.        — Есть вопрос важнее. Что ты сделала?        — Почему сразу я? — нахмурилась. — В этот раз я как раз таки ничего не делала, — отстранилась. — Будто подозреваешь меня во всем.        — Нет.        — Раз нет, то и рассказывать не буду. Не особо сильно ты волновался тогда, раз приехал в праздники, — отошла к окну. — А если бы меня ударили осенью? Все от Эрвина бы узнал?        — Ты не писала об этом Эрвину.        — Не забыла, — показала язык. — Если люди о чем-то не говорят, значит они не хотят, чтобы об этом знали. Я не ребенок и могу сама справиться с проблемами. Я привыкла… Ну, не смотри на меня так грозно! Я кто тебе? Солдат? — шикнула.        — Ты забываешься.        — Вот не надо тут играть справедливого отца! — выкрикнула, сдерживая слезы. — Что ты мне сделал, чтобы говорить так? Знаешь, сколько раз я пыталась привлечь твое внимание?       Аккерман стоял потрясенный в который раз за сегодня. Он вроде хотел, даже мог успокоить девочку, но никак не мог подобрать слов, а Ходель все говорила, говорила, говорила…        — Не прошло и дня, чтобы я не думал о тебе. Ты можешь не верить или кричать, но я волновался.        — Ну так забери меня, — сжала рубашку на груди, глядя отцу в глаза.       Леви выдержал паузу:        — Я не могу. Здесь безопаснее.        — Безопаснее? — успокоилась мигом девочка, потеряв всякую надежду на то, что отец ее поймет. Выдохнула прерывисто. — А это - безопасно? — указала на посиневшую кожу вокруг глаза. — Какой неизвестной проблемы ты боишься, а? — проглотила колкий комок, сделав лицо до боли измученным. — Ты стыдишься меня?       Леви сделал шаг вперед:        — Нет, все хвалят тебя.        — Я…прошу много?        — Ты ничего не просишь, — старался подойти еще ближе.        — Тогда что я делаю не так? — вся сжалась, закрыв краснеющее лицо руками.       Аккерман с опаской коснулся ее плеча:        — Ты не виновата, — сказал тихо, наклонив голову к ее уху. — Ходель, пожалуйста, послушай…        — У тебя три секунды, — сказала вымучено, но отстранилась резво, будто имела аллергию на отца.       На его спокойные, такие раздражающие, речи. И почему его прозвали великим воином, дали чин капитана, а объяснить про человеческие отношения не решились? Хотелось кричать и бить, но Ходелин стояла тихой мышкой, сдерживая себя и нудные голоса в голове, слившиеся в шум.       Леви обжегся о ребенка и убрал руку. Посмотрел на нее, затем на стену. Слова давались сложнее, чем когда-либо. Он не хотел, чтобы Ходель злилась на него, но лучше так, чем оставшуюся жизнь корить себя.        — Как бы ты не любила эти разговоры, но пробитие Марии коснулось всего человечества, в том числе разведкорпуса. А если завтра появится колоссальный и ударит в Розу?        — Говоришь, как старухи на базаре. С чего ему бить то, — всхлипнула.        — Я могу умереть в любой момент, как ты не понимаешь? Что ты будешь делать тогда?        — Ты не умрешь.        — Тебе нечего делать в разведкорпусе! Ты не солдат. Я не дам тебе образования. Не хочу, чтобы ты разносила пиво по столам до конца дней.       Ходель могла лишь опустить голову в гневе и непонимании.       Готова, готова она в скончания веков дышать перегаром, только бы в ее жизни был настоящий отец! Ходель желала бы получить объятия, а не ленту, на день рождения. Услышать «молодец» не от посторонних, а от него. Просто так не за что — эгоистично. Глупо почувствовать себя, зардеть из-за вопроса о женитьбе, кои задавались другим девочкам. Доверить секрет, как самому важному человеку, а не скрываться от него под пеленой лжи.       Так безнадежно.       И почему Ходель позволяла желать подобного от настолько черствого человека?       Вслух произнести смешно: «любовь отца», — нет никакой любви, одна чертова привязанность. Обязательство.        — Я плохой отец, не тот, что нужен тебе, — запнулся, будто прочел мысли дочки. — Эрвин абсолютно прав в том, что я не умею ладить с тобой. Сам за собой уследить не могу. Со сверстниками тебе будет лучше. Тебе нельзя, пойми, — стал вдруг тверже. — Запрещаю тебе появляться в разведкорпусе. Тебе нужно выучиться. Я не стараюсь докучать тебе, не ругаю…        — «Вот же», — усмехнулась едва, улыбка стала скорбной. Нечто внутри почернело и умерло. — Папа, я не…       Она протянула руку вперед, сделав последний выпад ему навстречу. Хотела прокричать: «Я люблю тебя просто потому, что ты есть! Потому что ты солдат, потому что такой немногословный, потому что темноволосый с яркими глазами, потому что мой отец!», — но ее перебили.        — Ходель, нет. Не желаю слушать. Ты останешься тут, — (на это Ходелин слегка кивнула, сжала брюки в ладонях. Леви еще говорил, тупо взирая в стену, а не дочь, но она того не слышала. Мотнула головой, сгоняя накативший слезы, и вышла вон бессловно), — Я боюсь того, что ты останешься одна. Без средств к существованию. Без людей около. Что умрешь, если пропаду. Я вправду волнуюсь и желаю тебе лучшего…       Но Ходель в комнате уже не было.

***

      Больно, больно, как же больно — сердце разрывается от волнения и духоты. Окно открыто полностью, снег оседает на темных волосах, а лучше не становится. Ходель плачет совсем тихо, оплакивает что-то, а может саму себя. Маленькую Ходель, которая так старалась? Жалость к крошечной костлявой девчонке со смешным хвостиком на голове — какая глупость.       Раньше я была намного лучше. Если бы я осталась маленькой, все было бы не так? Не так, то есть, по-другому и если бы я тогда смогла влюбить в себя, может было бы по-другому, и я не слушала бы того-всего, что сегодня услышала и не смотрела в глаза папе с таким безнадежным страхом. Глупаяглупаяглупаяходель. никогда не была у него в почете даже маленькой так почему быть ею сейчас. я же не хотела его обижать я же хотела только его слов а не тех про плохого отца. дуракдуракдурак. ЗАТКНИСЬ, ТАЛЬМА, ХВАТИТ КРИЧАТЬ МНЕ О ТОМ КАКАЯ Я СТЕРВА, Я ЗНАЮ, ХВАТИТ, ПОЖАЛУЙСТА, Я ЗНАЮ, ЧТО НЕБЛАГОДАРНАЯ, ЧТО НЕ ЦЕНЮ, ЧТО ЕСТЬ, хватитхватитхватит        — Пожалуйста, — сжала руку в кулак. — На пять минут… Оставьте меня в полном одиночестве хоть раз, — выдохнула прерывисто.       «С чего бы? Ты отняла мое тело»       «Я тебе не нравлюсь? Ты дала мне имя, играла со мной в чаепития в детстве, а теперь гонишь?»        — Простите, — повторила тихо, потянув за волосы.       «У тебя никого, кроме нас, нет. Вот неблагодарная. Зачем била меня, раз теперь так ревешь?»        — Мне было одиннадцать, я была ребенком…       «Убийц не оправдывают»       Ходель вскрикнула в безысходности и с размаху ударилась лбом о подоконник.       Тонкая струйка крови минула щеку, стала стекать с подбородка.