Ходель не носит юбки

      Карету едва трясло, пусть зимой она казалась намного более комфортной, чем летом. Не было мелких камней и кочек — все скрыл снег, выровнял и даже поднял над собой.       Правда, лошади ржали раза в два чаще, останавливались, даже брыкались. Ненавидели снег всем телом, если уточнять.       И Аккерман обращал на это внимание раньше, чуть ли не матерился, вжимаясь в спинку кресла, теперь был подавлен впервые за долгое время. Сидел смирно, поддерживая отяжелевшую голову рукой.       Нашла дикая усталость, расплывающаяся по всему телу неприятными волнами. Голова разболелась.       Леви шикнул — и вот это великий воин человечества? На что ему вообще дали тот орден? Впрочем, ни разу Аккерман его не надел, оставив в ящике стола. Может, с ним игралась Ходель, а может награда была потеряна окончательно.       Ходель.       Такой неприметный с виду ребенок, но полностью занимающий внимание, если появится в комнате. Леви постоянно дивился ее осмысленным словам в детстве, тому, что сначала она спрашивала о солнце, и тому, почему оно не улыбается, а затем про смерть.       Хотя, ничего в этом смешного нет? Наверное. Однажды она устроила самую настоящую истерику — упала на пол, стала бить руками и ногами, как в конвульсиях. Изабель скакала вокруг нее испуганная, а затем взглянула на Леви еще более перепугано, произнеся: «Я просто сказала, что она не может стать столом со скатертью в будущем! Честно!». «Столом?», — переспросил Леви. «Столом!», — повторила Изабель.       Однажды Лея рассмеялась, а смеялась при Леви она так давно, что тот взволновался. Ее смех был реакцией на крошку-Ходелин: «Представляешь? Ее вторым словом стало «выйди»! Какая характерная девочка!».       А если Ходель заболевала, то не отпускала от себя людей. Желала передвигаться только на руках, и подобный каприз позволялся ей долгое время. Как сейчас помнит — Эрвин, еще командир отряда, позвал к себе Аккермана. «Допустил ошибку?», — сразу придумал причину он, но войдя в кабинет тяжело вздохнул. Шестилетняя Ходель уснула на коленях названного дяди, а тот боялся пошевелиться. Будто могла ему что-то сделать шестилетка?       Если думать о Эрвине — ему удавалось ладить с Ходель лучше всех. Да, командор с такой светлой аурой, (по крайней мере для тех, кто не знаком с ним близко), должен был приглянуться ребенку. Всегда с улыбкой, с добрыми голубыми глазами в цвет яркой реки…       Воспоминания забрали все его мысли, Леви и не заметил, как очутился возле разведки.       Вышел из кареты, кивком поблагодарил солдата в роли извозчика, пошел за огромные железные ворота, слушая скрип снега под сапогами.       Вдалеке суетились военные, расчищая дороги после долгого снегопада. Смеялись и переговаривались, чуть только лопатами друг друга не били. Что с них взять? Новобранцы. Пятнадцатилетки, выжившие при встрече с титанами. Настоящее чудо.       Леви хватило одного поворота головы, чтобы бойцы встали по стойке смирно.       А ведь Ходель недалеко до этих ребят — каких то два с половиной года.       Он правда может увидеть ее в форме разведки, с этими крыльями и длинными лезвиями в руках. Подле дымящегося трупа, окутанную едким красным цветом крови.       И это нервирует.       Он не знает, кто такая Ходель и чего она захочет в будущем. Понимая, как девчонка желает попасть в разведку, хотя ничего волшебного в корпусе не происходит, даже наоборот — вещи отвратительные — однажды придется столкнуться лицом к лицом при наборе новобранцев.       И Леви тогда, безусловно, потемнеет от чувств, схватит ее за пиджак и накричит.       Потому что в тот момент поймет, что она заведомо мертва.       Как и Лея тогда — воздушной и хорошенькой девочке нужно быть подле цветов. Вот и задохнулась в пыли.

***

      Канун нового года.       Ель наконец в зале, ровно там, где ее представляли. С пышными ветками, колкими иголочками и яркими алыми шарами. Ученики зацепили на нее бумажные неровные снежинки и гирлянды из рябины, которая росла недалеко от интерната.       Девочки бегали с самого утра. Смеялись звонко, крутили волосы и красили друг друга. На них были чудесные платья, пышные. С фатином, лентами, вышивкой. Воспитанницы понавешали на себя бусы и серьги, зацепили браслетики, привязали к косам и хвостам яркие ленты.       Каблучки стучали по дереву глухо, но громко.       Ходель сидела на кровати в углу, наблюдая за бывшими подружками искоса. Они ее игнорировали и одаривали словами крайне редко по бытовым вопросам.        — «Нужно расчесаться что ли», — подумала девочка, взяв гребешок. — «Не то чтобы меня заботило отсутствие платья или банта - мне все равно не идет. Но выглядеть совсем неряшливо не хочется», — стала почти что драть волосы, нежели действительно расчесывать их. — «И рубашку, наверное, с оборками надо… Ладно, не такое и важное событие. Рубашку с оборками им подавай!»       Буркнула что-то под нос, когда до нее донеслись возгласы девчонок о том, как им будет весело и что расходится по залу они не будут, даже если мальчишки попросят станцевать.       Если бы Ходель кто-то пригласил — это во-первых стоило записать, ведь в первый и последний раз, а во-вторых забыть, ведь девочка наверняка откажет.       Зачем ей с кем-то дружить и кого-то любить, если в конечном итоге эти люди забудут и разлюбят? Нужно лишь обидеть один раз. На этот раз первой.       Аккерман вышла за дверь. Окна с самого первого этажа были разрисованы — снегири, воробьи (на которых девочка шикала, как на себя), веточки ели и рябины. Так непрофессионально, от того уютно.       С занавесок свисали деревянные тонкие фигурки: наверняка мальчики делали на уроках.       Но главным украшением корпуса оставались его ученики.       Было непривычно видеть заполненные коридоры посреди утра. Звонки давали, а уроки не проводились.       Кажется, этот новый год будет самым отвратительным в ее жизни.       Даже в разведывательном корпусе, где новый год был не милым детским праздником, а каким-то погромом с костром на улице, выпивкой и песнями под гитару, было хорошо.       Девочка просила Нанабу сделать хоть что-то интересное с ее волосами. Разведчица не смыслила в прическах и скручивала высокий хвостик в жгут, оборачивала вокруг резинки и закрепляла шпилькой. Выходил немного неровный пучок.       Но это устраивало Ходель, радостно носящуюся по коридорам за Ханджи или занятым Эрвином. Так просто ходила по пятам, останавливалась у каждого зеркала и окна, которые встречали, желая рассмотреть себя-красавицу подольше. В зелененьком пышненьком платье, подаренным отцом утром.       Маленькая, маленькая Ходель.       Счастливая и улыбчивая малышка.       Теперь она ходит по комнатам чернее тучи, кидает на людей взгляды опасливые, как дикий зверь, или вовсе игнорирует.       Из актового зала послышалась музыка — пианино и скрипка. Наверное началось представление и следовало бы на него пойти, ведь там как-никак отражены старания воспитанников, а одна девочка даже расскажет стих, написанный Аккерман.       Но нет.       Даже если учительница отругает.       Заняться было нечем, Ходель от скуки стала стучать по подоконнику пальцами, словно наигрывая мелодию.       От той же скуки вспомнился Оскар.       Ходель не думала о том, что он скажет столь глупые слова о любви. И как смотреть ему в глаза, не вспоминая их, не думая о том, что однажды мальчишка поймет, какая Ходелин на самом деле и разочаруется в ней, подобно девочкам и отцу?       Аккерман притихла, прикусив губу.       Поймала себя на мысли о том, что не хотела бы услышать от него: «Больше не люблю», — но подсознательно прокручивала эти слова каждый день.       И встречая его в коридоре, мешкалась, хотела закрыть уши руками, только бы не подтвердить это.       Только не сейчас, когда она совершенно одна.       Но однажды это произойдет. И она не сможет подготовиться к такому.        — «Может, мама сказала папе подобное, вот он и обиделся? Не говорит о ней? Я даже имени ее точного не помню, не то что внешности. Хотя, если о внешности, я и сестрицу Изабель, и брата Фарлана забыла давным-давно. Интересно, сильно грустила? Они у меня темными пятнами в голове», — посмотрела на облезлый потолок и вздохнула.       Интернат на границе со стеной Сина, а выглядит, как самое обычное старое здание.       И где те кремовые крыши, шоколадные фасады и карамельные колонны?        — «Если не к папе, так туда. За Сину. Там красиво, мне нравится. Даже если я не похожа на тех милых дам, гуляющих по тропам, за неприметную горничную точно сойду. Я же и стираю, и глажу, и убираюсь. Все хорошо», — положила руки в карманы. — Коробочка? Ах, да, — вытащила и посмотрела.       Красная, маленькая, но крепкая. Стала открывать медленно, будто из нее должно было выскочить чудище.        — Бу! — выкрикнул ребенок сзади.       Ходель подскочила и резко захлопнула коробку:        — Оскар, дурак!!! — завизжала она и ударила его по плечу. — Кто так делает?       Он только рассмеялся:        — Прости, правда. Ты выглядела грустной.        — И что теперь? Грустных людей пугают? — хмыкнула и развернулась к зеркалу. Открыла коробочку теперь без всякого страха.       В ней была брошь.        — Чароит, — оповестил. — Камень семьи по-другому. У мамы много сережек с ним было, — стал спокойнее и выглянул из-за правого плеча подружки.        — Помог? — достала украшение и ловким движением прицепила на блузку.        — Не мне судить, — пожал плечами, явно не желая общаться на тему родителей сегодня. — Ты не пойдешь на концерт?        — Нет, глупости все, — оглядела мальчика, наконец повернувшись к нему. Прислонилась к стене спиной.        — Тогда тоже не пойду, — вынес вердикт. — Тебе стало лучше?        — М? О чем ты?        — Лоб, — указал кивком.       Девочка машинально дотронулась до него:        — Все нормально, — смутилась едва. — Я много раз так билась раньше, даже шрамов нет…        — Вот и хорошо. А то, знаешь, одноклассник напоролся на гвоздь около рябины. Шрам есть, хотя рана неглубокая.        — Переживаешь за меня или то, что лицо станет страшнее? — усмехнулась.        — Какая ты, Ходель, — повертел головой с явным сарказмом, но без улыбки. — Челку отрежешь, да нормально.        — А пойдет ли? Челка?        — А что ей не идти то?        — Конечно. Так легко говоришь. Тебе хоть хвостик делай, все нормально будет, — хмыкнула и пошла дальше по коридору.       Оскар решил не отставать, но привычно был на шаг позади, будто не мог за девочкой угнаться.       Она уже привыкла к компании едва навязчивого мальчишки, ей даже нравилось, что он такой. Что его спокойствие оказалось простым проявлением скуки, а может — дурной привычки, связанной с детством. Оскар однажды проболтался об отце, который желал для мальчика хорошей жизни, а потому ребенок должен был выйти идеальным и пойти по не менее идеальной дороге, сопровождаемой спокойствием.       Кажется, Ходель «случилась» не по плану, но это его не нервировало.       И все-таки Аккерман оставалась к нему холодна. Если Хотела обнять, дарила скудную улыбку, если была рада, выказывала раздражение тем, что он приходит ну очень часто.       Кричала, обижалась, отворачивалась, а он продолжал за ней идти, как слепой котенок.       Увидел первого человека, да прицепился к нему, как к праведному.       Но Ходель никогда такой не была.       Даже не зная своей фамилии, носила разочарование Аккерманов, идущее за ними по пятам. Бежишь, скрываешься, а оно находит, подобно свирепому зверю. Достает из-под земли, вглядывается в мутную воду, скребет крышку гроба…        — Хорошо играют.        — Ах? Да, хорошо, — согласилась Ходелин, приоткрыв дверь зала.       Часть с концертом кончилась, и были объявлены танцы.       Застучали каблуки, послышалось пение, больше похожее на крик, настолько эмоции их были сильны.       Ходелин засмотрелась, но глаза ее не заблестели. Она выглядела измучено и нервно. Захотелось ударить кого-то, но еще больше — саму себя. За никчемность, простодушие, нетерпеливость, холодность к тем, кто любил ее, страх одиночества.       Сжала руку в кулак, почувствовав, что свежие порезы на руках зазудели.        — Все хорошо? — спросил Оскар. — Если не хочешь идти туда, просто закрой дверь…        — Нет, — последовала его совету. — Просто вспомнилось. В разведкорпусе танцы были больше похожи на неряшливую пляску.        — Я знаю вальс.        — И что?        — Научить?        — Вот дурной, — нахмурилась, прижавшись к холодной стене спиной. — Я тебе собачка такому учиться? — отвернула голову в сторону, волосы закрыли лицо. Сердце застучало быстрее.        — Почему? Мама говорила, что его танцуют на балах, — протянул руку.        — Балах? — повторила Ходель, прикусив губу.       Провалитьсяподземлюподземлюподземлю.        — Да.       Ходель вдруг вытянулась вся, посмотрела на него в страхе диком, словно перед нею не юноша, а монстр, хлопнула его по руке:        — К черту твои танцы, Оскар! Почему ты продолжаешь говорить со мной, если я против? Хватит ходить за мной! — отскочила в сторону. — Если не понимаешь простых вещей - закройся в комнате и не выходи! Не надо тебе так со мной обращаться!       Оскар побледнел. Поднял глаза на Ходель в последний раз, посмотрел на нее, затем сквозь, точно девочка пропала, повернул в противоположную сторону.       Аккерман вздохнула глубоко и отбежала к лестнице, а после, спустившись на пять ступеней, ощутила на щеках горячие скорбные слезы.       Ходель обидела.       Теперь никто, кроме нее самой, не сможет причинить этому истерзанному телу боль.