Ходель не носит юбки

      Какая скука.       Скука

Скука

скука

      Мышцы болят так сильно, что встать с кровати становится целым испытанием, а на коже давно выжжены кровавые следы, выглядящие отвратительно. Кругом: на руках несколько, на ногах тоже, но больше, конечно, на ляжках, которые стали еще более тощими, чем раньше, от недостатка пищи.       Нет, в кадетском корпусе за Стеной сина не плохо кормят. Даже хорошо — три раза в неделю мясо, пусть и простецкая, без излишеств, курица. А еще вкусный компот из смородины, в который не пожалели сахара… Просто есть не хочется. Встать, чтобы пойти куда-то для того, чтобы запихнуть в рот очередной кусок хлеба? Нет, благодарю. Я побуду здесь, в одиночестве. При холодной простыне и нагретой подушке. Вроде хотелось бы перевернуть, но руки давно не слушаются.       Мозоли на пальцах столь сильные, что кровоточат, как ранее ноги из-за туфлей. Приходится бинтовать.       Ноги, к слову, тоже в бинтах.       Не лень бинтовать, но лень есть?       Не соглашусь. Без еды проживешь, даже если живот станет болеть, а голова помутится от сильнейшей тошноты (блевать то нечем, какая разница?), а без бинтов нельзя зашнуровать УПМ.       Точно. УПМ.       И когда все это началось?       Какое сегодня число? Вроде, октябрь, да?       Командир говорил вчера, но не слушала. Тальма отвлекла своими дурными историями про принцесс и лисиц. Что за несносный голос?       Он просил меня хорошо постараться, чтобы выполнить соглашение.       Я достаточно хороша?       У меня все болит — это признак того, что я лучшая? Хоть что-то осязается.       Надо встать и сделать еще немного отжиманий, я не хочу прослыть бездельницей. Или побегать вокруг корпуса? Нет. Командир твердил о том, чтобы я хоть иногда останавливалась. Нельзя попасться на глаза. Мне так мешают эти волосы… Может, отрезать? Кажется, в косе колтуны. Если мне нужны быть сильной, а не красивой… Да, попрошу ножницы потом. А если не найду — срежу лезвием. Скажу, что случайно. Они острые. Ими легко убить титана. Но какое мне дело до титанов?       И как же все-таки это началось?..       Снег умыл землю в последний раз, а затем растаял и боле не появлялся. Трава стала расти не только возле крыш, в лунках, но и среди плитки на тропе к корпусу. Прорывалась сквозь мелкие щели, имея волю к жизни большую, чем человек.       А смысл жизни для человека вообще?       Ходель задавалась этим вопросом слишком часто. У нее так и не появилось новых знакомых, а старые сторонились ее, как огня, будто Ходель была помечена красной краской.       Так вот, о смысле.       Любой живой организм, избегая человека, не имеет при себе цели мыслить и чувствовать просто потому, что Богом не дано. Те же коты — рождаются, растут, размножаются, воспитывают потомство и умирают. Остальное — побочное: еда, вода, развлечения, замещающие охоту.       И почему все завязано именно на размножении — дурацкой цели? Живешь не ради себя, а своих далеких потомков. Но что эти потомки должны предпринять, чтобы ощутить блаженное счастье от выполненной цели? В чем вообще цель существования?       Люди, кажется, прошли тот момент с ощущением успешно. Но чем заниматься дальше им так и не сказали, вот и продолжают рождаться, расти, размножаться и умирать, как надоедливая мошкара около лампы, бьющаяся в стекло крошечной тушкой. Бесполезно и монотонно, откладывая всякое дело на потом. Смерть далеко — спешить некуда, а сейчас работа, уборка, дети.       Люди живут в тоске и разврате, бесцельно прожигая молодость, а затем старость. Старики часто говорили о незаконченных делах и утирали слезы платками.       Ходелин сначала думала, что они познали истину и цель, к которой не пришли, но их желания оказывались совершенно глупыми и человечными. Например, закончить вышивку до свадьбы дорогой внучки в приданное. Ходель тогда шикала, разочарованная. Да какое им дело, будет ли у их внучки та тряпка с нитками, если сами они не увидят свадьбы?       Аккерман никогда не была верующей, но думать о том, что кто-то сверху даровал человечеству эмоции было спокойнее — словно и не сам в горе виноват.       Девочка все это время лежала на лавке, той, где еще осенью слышался смех. Вдруг стало темно, точно выключили свет, пусть ранее он казался оранжевым. Это заставило выйти из полудремы.       На Ходель сверху смотрел высокий мужчина, больше походящий на молодого старика. С темными колкими волосами, густой щетиной и множественными морщинами по всему лицу. Выглядел он крайне ненадежно; его приглушенные серые глаза, в отличии от отцовских, не сияли льдом. На незнакомце была широкая федора и плащ, неудачно делающий плечи шире, чем они есть.        — Я думал, ты еще спишь, — с какой-то усмешкой сказал и выпрямился, ожидая, что Ходель заинтересуется и встанет.       Но девочка не двинулась:        — Мне впору кричать «педофил»? — прищурилась. В глаза засветило обжигающее солнце.        — Меня не интересуют маленькие девочки, — положил руки в карманы.        — А мальчики? — повернула на него голову, но лица не увидела. Незнакомец был высоким, больше Эрвина.       Мужчина помедлил, а затем с грубой хрипотцой усмехнулся:        — Вся в отца. Вот чертовка, — мотнул головой.       Ходель сначала улыбнулась, а затем замялась. Откуда он знает ее и Леви?       Села мигом, наконец взглянув ему в глаза:        — Вы кто?        — Зависит от того, какой ответ ты дашь, — без всякого стыда сел подле на лавку и откинулся на спинку. В этот момент Ходель ощутила, насколько этот человек огромный и пугающий. — Первый вариант - капитан Военной полиции, приехавший с проверкой, второй - Кенни Аккерман.        — Это который потрошитель? — поморщила носик.        — Какие у нас смышленые дети. Не боишься говорить такие жестокие осуждения?        — Не убьете же на людях, — пожала плечами совершенно невинно, чем вызвала у Аккермана широкую улыбку. — Что такое?        — Ходель, да?        — Да.        — Воробей.        — Откуда вы…        — Некоторые люди знают немного больше, чем подростки. Смотрю, открыл тебе целый мир?        — Не берите на себя много, дедушка, — показала язык.        — Какой я тебе дедушка, ребенок?        — Старенький и морщинистый, — улыбнулась. — Капитану военной полиции не пристало гулять по интернатам. У нас в здании плитка отваливается уже лет десять.        — Какой ужа-а-ас, — протянул, посерьезнев вскоре. — У тебя есть какая-то цель?        — Я как раз думала об этом, — взглянула ровно в глаза Кенни, стараясь сделаться для него старше и рассудительнее. — Но не пришла к ответу.        — Я ожидал, что ты ответишь что-то про платья и любовь.        — От меня? — хмыкнула, будто то достижение - ее бредовые мысли.        — Да, Ходель. Тебе около одиннадцати?        — Мне будет тринадцать в сентябре, дед…        — Даже лучше. Тебя вообще устраивает жизнь тут?        — Почему я должна рассказать?        — А почему нет? Я просто проходимец, которого ты возможно больше не заметишь. Не вижу я около тебя людей, — намекнул на одиночество. — Сама судьба послала меня, не считаешь?        — Как глупо, — наклонила голову в сторону, посмотрела на далекий лес, выжидая собственного решения. Вспомнились слова отца о безопасности, а потом и он сам, такой отвратительно-недостижимый. — Меня тошнит от этого места. И я не могу с этим ничего сделать.        — Из Леви вышел плохой отец, да? Хреново.        — Да, — сцепила руки на груди, наконец показав свою обиду. — Грузит меня своими титанами и тем, что здесь мне лучше. Но мне не лучше! — умолкла. — Откуда вы знаете отца?        — Пересекались в прошлом.        — По службе?        — По дружбе (?)        — А я вам зачем?        — Ты ведь не просто ребенок. Не думала об этом? Твой отец сильнейший воин человечества, я на сто процентов уверен, что у тебя прекрасные способности…        — Не напоминайте, — рявкнула, как бешеная собака.        — Значит, прав? Я сегодня в ударе, тебе не кажется? Так вот, Ходель, раз у тебя нет цели, я могу помочь. Как думаешь, будет весело увидеть Леви, будучи в составе военной полиции?        — Что? — опомнилась.        — Показать ему, что стоишь большего, чем отваливающейся плитки в интернате? Кто еще, кроме меня, предложит подобное? Что думаешь?        — Бред.       Кенни тогда поднялся с лавки с тяжелым вздохом и пошел вперед, демонстративно доставая сигарету, словно потерял к девочке интерес.       Ходель задышала чаще, глядя в спину уходящему полицейскому, смотрела то в землю, то на небо, понимая, что последний ее шанс сбежать от отвратительной жизни просыпается сквозь руки песком.        — А что я должна сделать взамен? — прокричала, вскочив.       Кенни остановился. Девочка смогла его нагнать.        — Работать на меня после учебы в кадетском корпусе, не задавая глупых вопросов.       На лице вновь появилась та некрасивая улыбка.       Младшая Аккерман сделала глубокий вздох:        — Дайте сигарету.        — Странное согласие, — вытянул еще из пачки, подав Ходель. — Тебе, к слову, ни разу не говорили никуда не ходить с незнакомцами?        — Но мы же знакомы, — горький дым вылетел изо рта. — Вы - достопочтенный дед Кенни, а я Ходель.       Я была такой глупенькой. Нет, остаюсь ею, кончено, но никто не посмеет сказать такое вслух, пока в моих руках оружие. Чего только стоит пятый отряд — ни один из них не выиграл меня в рукопашную, потому что я подставила к их шее настоящий нож. Разве врать и мухлевать плохо, если цель будет достигнута?        — Вот, смотри, — Кенни шел чуть впереди, наклонив голову привычно.       Она у него будто не поднималась. Он горбился лишь в районе плеч и шеи, становясь от того не мелким, а пугающим.        — Выглядит хорошо. Папа говорил, что кадетский корпус более жестокое место, — Аккерман забрала за уши темные волосы.        — Прав твой отец, — подтолкнул девочку в спину, чтобы она наконец перешагнула порог администрации.       Кабинет был просторным и светлым, таким аккуратным, словно принадлежал Эрвину. На полочке ровным рядом расположились справочники, издалека можно было разглядеть несколько ярких обложек с надписями о рукопашном бое, в другом углу про устройство пространственного маневрирования, а в третьем маленькая книга о титанах. Знаний у человечества катастрофически мало.        — Здравствуйте, — поприветствовала немного удивленно.       Незнакомец был невысоким, едва полноватым мужчиной с неподходящими усами и волосами, торчащими во все стороны.       Он поднялся из за стола с улыбкой, раскинул руки в сторону, будто хотел Кенни обнять, но остановился в двух метрах от него.        — Какие у меня дорогие гости! Кенни, какими судьбами?        — Не фамильярничай, — усмехнулся капитан. — Помнишь?       У того мужчины забегали глаза в страхе:        — Конечно-конечно! Любое поручение, как и обещал! вы мне хорошо помогли и…        — Хватит слов, — положил на плечо Ходель тяжелую руку.       Девочка выпрямилась резко, даже подбородок выше подняла.        — А кто эта чудная девушка? — старался улыбаться глава кадетского корпуса.       Ходель наконец высмотрела на его плаще герб с перекрещенными лезвиями.        — Ходель. Ходель Аккерман.       У девчонки глаза расширились:        — «Какая такая Аккерман? Что ты несешь, дед? Я не просила давать мне фамилию!»        — Ох-ох! — закряхтел командующий. — Эта леди желает поступить в кадетский корпус?        — Да. Научите ее за год основам, — нахмурился, заметив не воодушевленное лицо "старого знакомого" — Лучше заранее запомни, как выглядит твое лицо, раз так реагируешь.        — Понял, понимаю, капитан! — продолжал он. — Сейчас же, сейчас же! — закопался в бумагах, все повторяя одно и то, а вытащив их, ударил по столу. — Вот анкетка! Садись, садись, девочка…        — Ходель, — обратился он к ребенку. — Покажи хороший результат, ты меня поняла? Я вернусь через год.        — Мне не обязательно будет запоминать свое лицо, дедушка? — улыбнулась.       Аккерман хмыкнул и вышел за дверь.        — Т-так вот, Ходель! — после тяжелого вздоха, продолжил мужчина. — Меня зовут Робин Френцель, — одновременно с тем он записывал что-то на бланке. — Я задам тебе несколько вопросов, хорошо?        — Конечно, сэр.