Ходель не носит юбки

       — Оскар! Оскар, зайчик! Подай маме пудру! — женщина замахала рукой где-то позади себя, зазвенели золоченые браслеты и кольца, ударяясь друг о друга.        — Сейчас, мама, — мальчик тяжело встал с кровати.       Мягкая, облачная перина держала ребенка при себе уже с час, не пуская его из комнаты родительницы.       Вроде хочется уйти, ведь неловко, да и мама говорит о вещах не понятных: все о косметике, да баронах с маркизами, а затем резко перескакивает на своего сына, как бы не специально, задавая ему вопросы про интернат и то, нравилось ли ему там быть (потому что отец, голова садовая, полный дурак, раз ее милого Оскара отнял).        — Держите, мама, — достал розоватую пудреницу с верхней полки и отдал матери.        — Ох, малыш, когда же ты так вырос! Ох-ох! — Олимпиада завертела головой нарочно медленно, кудри посыпались из прически на острые плечи. — Такой взрослый! Такой высокий! — притянула сына за запястья ловко и тут же обняла.       Пахло от женщины приятно и едва вычурно, ведь брызгалась она духами разными, да еще и натиралась маслами после ванны. Впрочем, такое странное сочетание стало для Оскара родным. Как-никак мама, пусть и ветреная, точно дворовая девчонка.        — Матушка! — постарался отстраниться, но Олимпиада лишь сильнее его прижала, только по воле отпустив.       Мальчишка наконец нормально вздохнул:        — Конечно взрослый, мне же…       Но тут же чихнул.        — Никакого возраста! — возразила женщина, хлопая сыну по щекам мягкой подушечкой с пудрой. Олимпиада являлась едва нахмуренной, но как поняла, что мальчишка не закончит предложение, улыбнулась. — Не заставляй думать меня, что я стара! Вот представь… Нет-нет, лучше посмотри, — повернула голову к зеркалу, забрала за ушко локон. — Ни морщин, ни прыщей! Я сейчас во всей красе! — Оскару осталось только кивнуть. — А ты вот, сына, еще ребенок. Но лет через пять наверняка возьмешь в жены какую-нибудь дворянку, кою подберет для тебя папочка, да родит она тебе ребенка. А я? Бабушка! Какая, черт возьми, бабушка? — обернулась на Оскара вновь. Тот резво кивнул. — Ну, что ты киваешь, ирод? — с цоканьем поднялась и прошла в другую сторону комнаты, к столику, на котором покоились сухие цветы и сережки с изумрудами. Стала крепить украшения на уши. — Ты то из меня бабушку и сделаешь! Седая буду, некрасивая.        — Вы самая красивая и останетесь ею…       Олимпиада протянула долгое: «М-м-м», — а затем заулыбалась.        — До поры, до времени ты так говоришь! А вот встретишь девчонку, да ей такое рассказывать будешь. Все вы, мужчины, сказочники! «Только тебе, только тебе», - а сами и направо, и налево, как твой отец! Зато сказки, сказки, ах, какие приятные!.. Ты, Оскар, не забывай своей любимой повторять о красоте, даже если она явно страшненькая…        — Но моя красивая…        — От как? Твоя? С давних ли пор есть? А, ну, не верти головой! Не увиливай! Кто она? Баронская дочка? С рыжими волосами которая?.. А кто ж тогда?        — Нет разницы. Прогнала она, — поник разом.        — Да нужна ли она тогда? — хмыкнула Олимпиада и направилась к двери, но та открылась скорее, чем женщина сделала шаг.        — Что ты, жена? Хочет - пусть борется! Мужчина он или кто? — в дверях показался высокий отец.       Он тоже был «при параде» и до безумия красив.        — Аль добьется - так в жены ее брать что ли? — надула губки Олимпиада.        — С чего бы? Не дворянка, не богата - пусть гуляют, никаких колец. А, Оскар? Кто?        — Капитанская дочь, — ответил вовсе нервно, отвернув голову. Русые кудри ударили глаза.        — Военная? Ну… Смотря какая военная, — задумался Юрген. — И кто отец тоже - смотря.       О отце ее Оскар решил не говорить, как и о Ходель вообще… А то дело до сватовства дойдет, и девочка не только накричит, но и треснет, что отлетишь. Он же знает, какая сильная.       Хотя, не дойдет. Отец ее грозен и удачлив, еще — не менее силен, а более, ведь великий воин человечества. Звание хорошее, но не для того, кто служит в разведке и может умереть в любой момент. Впрочем, у каждого свои недостатки.       В груди все еще едва зудело, стоило вспомнить о перепуганных девчачьих глазах, а имя «Ходель» вдруг стало таким твердым и совсем неприглядным для озвучивания, даже стыдным. Можно лишь про себя и то — редко.       Потому что сделал нечто не так — что — не понял. И спросить не может, ведь мать спишет на дурной тон, а отец прикажет взять на себя некоторые обязанности, чтобы стать лучшим купцом после него и добиться девчонки в зрелом возрасте. «Не женой, так любовницей — все одно, все женщина, все ее тело».       Но на кой черт Оскару чье-то тело? Ему не надо принадлежать или удерживать — он хочет оставаться подле.       И ему запретили.       «Запретили и запретили», — скажите вы. — «Жизнь то продолжается».       А она и шла. Не ждала нерешительного Оскара и запутавшуюся Ходель. Бежали времена года. Вроде вот-вот листья падали, но уже, по волшебству, вновь выросли, цветы распустились. Минул год.       Оскар порядком очерствел к своему дому. Все это богатство, такое дурное, видное, явное, душило. Родительские ожидания били в бок и по голове. Юноша сидел за книгами, подпирая голову руками, читал одну и ту же страницу, а в голове были мысли более масштабные. Буквы скакали по странице, образовывая нечто совсем непригодное:        — Динамика развития деловой фирмы выражает развитие активности… Чего? — мальчишка отстранился от стола, отпихнув от себя учебник.       Стул покачнулся, Оскар схватился за спинку и глубоко вздохнул, поняв, что не упал.        — «Какая гадость», — положил подбородок на сложенные руки. — «Если я скажу отцу, что не хочу быть купцом, он тут же ударит меня или подождет, пока мама отвернется?», — на лице появилась улыбка. — «Лучше б у них родился другой ребенок, а не я. Или я вообще не рождался», — направил взгляд к книжной полке, заваленной прочими учебниками, связанными с финансами и торговлей. — «Я же не могу быть виноват в том, что мать не смогла родить второго ребенка. Я, что, младенцем ей навредил? Смех один», — сполз со стула, не имея сил на большее.       Шагнул к огромному окну, выглянул во двор. Неаккуратный весенний садик с голыми тополями и кустарниками, из которых Олимпиада желала сделать лабиринт, но увлеклась балами и не дала садовнику задания.       Балы. Самое ужасное время для юноши просто потому, что на него обращены недовольные взоры родителей. Все им не так: недостаточно широко улыбнулся, не ту девушку пригласил на танец, нагло взглянул в окно, словно хотел уйти… Праздник разочарования.        — «Вот бы сбежать», — толкнул окно, оно поддалось и открылось, впустив в библиотеку прохладу...       Тогда Оскар еще не знал, что эта возможность появится средь горячих свечей, шуршащих платьев и сладкого запаха духов.       Очень модных сейчас ароматов на основе фиалок… От них кружило голову мужчинам и волновало замужних женщин, готовых на всякое, лишь бы любимый не смотрел в сторону.       Вправду выставка, а не развлечение. И каждая, естественно, желала выделиться: пышнее юбка, ярче помада, крупнее перо на шляпке. Оскар в основном рассматривал наряды взрослых дам, потому что его сверстницы смущенно теснились по сторонам, образуя кружки, чем не привлекали, а отталкивали.       Ходель бы назвала их полными дурами.       Оскар вдруг усмехнулся. И что это он ее вспомнил спустя полтора года? Он даже не знает, где она находится, все ли с ней хорошо. В один день пропала, даже записки не оставив. Но кому бы она ее отдала, раз гуляла в одиночку?        — Над чем смеешься? — у плеча был разгоряченный и пьяный отец. Юрген подтолкнул сына.       Мальчишка неуклюже подался в сторону и почти налетел на некого человека.        — Простите! — тут же извинился, подняв голову погодя.       Подле него стоял никто иной, как Дот Пиксис. С алыми щеками, знаменитой лысиной (которая, смешно, появилась сразу, как стукнуло ему тридцать), и ровной спиной, хотя старик был пьянее любого тут.       «Даже свое вино притащил», — подметил железную фляжку Оскар, хватаясь за концы серого пиджака.       Дот произнес какие-то нечленораздельные звуки, пошатнулся.        — Командир! — сзади подскочила майор Рейнбергер, хватая Пиксиса под локоть. — Я же просила вас! — она отняла у старика фляжку, поднесла к носу. — Сколько тут градусов?! — заговорила тише, на самое ухо.       Оскару стоило бы отойти, но от чего-то парень остался стоять подле Пиксиса. Отец этому не препятствовал, ведь сам находился в похожем положении.        — Папа? — позвал Оскар.       Мужчина оперся на его плечо:        — Дот! — сказал Юрген резко, а сам не смог открыть глаз. — Нам нужен еще тост!        — Эа-эа… Анка, дай!.. Дай, Анка! — выхватил из рук подчиненной фляжку. — Я командир или кто?        — И вы снова напились в людном месте! Вас совесть ни за что не берет? М? — продолжала девушка хмурить брови.       Сзади подскочил второй его сопровождающий — Густав. Он всегда был молчалив и спокоен, но сила его поражала. В отличии от Анки, мужчина с легкостью, одной рукой, удержал командира:        — Иди, Анка, иди проветрись, — сказал, заметив, что девушка готова врезать Пиксису.       Она хмыкнула и развернулась на пятках.       Эту громкую сцену, казалось, никто не замечал, а может не хотел придавать значения, ведь пьяный Дот был привычнее трезвого.        — Сы-ы-на! — протянул позади Юрген. — Найди мне еще… Ик! Бутылку…        — Отец! — нахмурился Оскар. — Прекрати! Ты ведешь себя ужасно!        — Чего-о-о? — вдруг он встал, покачнулся, и махнул на юношу рукой. — Иди вон, дьявольское отродье! Не поддержишь отца! Кто ж мне в старости то…       Но его мычания остались без внимания. Оскар ускользнул из конца зала, прошел мимо девушек у центральных окон, и скрылся на балконе первого этажа.       Кажется, эти пристройки только для того и делали, чтобы отвлечься от людского внимания или безразличия. В романах девушки по случайности натыкались на возлюбленных там, на деле же балконы предпочитали более спокойные личности, настроенные на серьезный диалог.       Едва морозный осенний воздух взлохматил прическу Оскара, подняв, с трудом уложенные, кудри. Парень прошел к перилам и облокотился о них. Взглянул на звезды.       Те мерцали хлеще блесток с платьев или рубиновых сережек.       Наконец пришло спокойствие, в груди перестало жечь, а голова устала и не чувствовалась из-за громких звуков.       Даже самая прекрасная музыка сбивается в обычный шум, пока столько человек кричат и смеются. Полоумные.       И все же, балы бывали разные. И различали их по хозяевам. Бароны, низшие аристократы, знали, что придут к ним исключительно знакомые, потому залы у них небольшие. Все выглядело вполне мило. Люди редко танцевали, больше играли в карты или беседовали.       Граф Шмидт славился пышными празднованиями без доли политики: именно тут играли самые популярные мелодии, а женщины могли позволить себе вычурное платье.       Герцогиня Лемонн любила маскарады (обязательно с белым вином и легкой музыкой. Сама она личность загадочная, будто в маске круглыми днями, потому и настроение создавалось на празднике особенное).       Но самые главные мероприятия устраивала корона. Нельзя было пропустить его (можно, конечно, но посмотрят на тебя едва ли не презрительно), а придти означало вступить в клетку со зверями. Всякий осудит и поговорит про тебя.       Люди желали получить поддержку короля, а король показать, что стены находятся не в упадке. «У нас, конечно, уже как второй год их всего-то две, но зато казны хватит вдоволь!»       На балкон залетел мелкий камень. Оскар приподнял брови.        — Ох! — Анка смутилась из-за своего детского поступка. — Простите, я вас не задела?        — Нет-нет, все нормально!       Девушка не унималась, вновь произнеся:        — Правда не хотела!        — Майор Рейнбергер, — наклонив голову в право, парень вышел из тени.        — Ой, Оскар, это ты? — вздохнула с облегчением. — Не признала тебя. Взрослый голос стал…        — Да разве?        — Да-да, я тебя еще десятилетним видела, мне уж поверь, — она шагнула на встречу к юноше.       Оскару не понравилась эта разница в росте и он перепрыгнул ограждение с легкостью, встав напротив военной. Но даже так остался непривычно выше.       Анка отступила на шаг назад.        — Сколько себя помню, командор не просыхал. Сидит с отцом в кабинете, обговаривает очередную поставку, а потом: «Водочки! Водочки подлейте», — Оскар замахал рукой, изображая командира с сарказмом и раздражением.       Рейнбергер засмеялась вдруг, утирая слезы.        — Вам плохо? — опередил любые ее слова Оскар.        — Нет, не переживай, — улыбнулась. — Лучше возвращайся.        — Ну их. Я бы сам не ходил в зал, будь на то моя воля…        — Соглашусь, — вздохнула. — Есть проблемы важнее таких балов.        — Все еще ничего неизвестно? — спросил тихо, затронув запретную тему.        — Вряд ли стена будет хоть когда-нибудь отвоевана, — продолжила еще тише Оскара. — Честно? Хочется верить в лучшее, в разведку, например.        — Да, — согласился просто. — Люди вправе поменять мир. И никакие титаны их не остановят.        — Легко тебе сказать, зеленый ты еще, — опустила голову. — Столько людей гибнет. Сердце кровью обливается, когда вижу, как открываются ворота для легиона. Да и наших, из гарнизона, умерло много тогда…        — И что же теперь? Люди часто умирают и продолжат умирать. На благую цель не жалко. Для людей не жалко.        — Завидишь костлявую и испугаешься. Только про других так уверенно говоришь? А, Оскар? — стала серьезнее, ведь бывший ребенок перед ней принял людей за разменную монету.       Парень взглянул вдаль, прищурился, разглядев в кустах странные тени:        — Не дадут мне жертвовать. Все одно: мой отец, ваш командир. Пьют вместе, решают вместе. Что один, прости, твердолобый, что другой. Куда бы не сунулся, везде ждет одна дорога.        — Если боишься отца, испугаешься и смерти, — вынесла вердикт женщина и успокоилась, прижавшись спиной к холодному бетону балкона.       Оскар сжал руки в кулаки.       Эта ее фраза задела за живое и толкнула в спину тупым ножом.