Ходель не носит юбки

       — Да как ты только додумалась? — Кенни дал девочке подзатыльник и раздраженно отошел за стол.       С силой отодвинул стул, рухнув на него раздраженно, властно. Закурил от безвыходности и простой тяги к табаку.        — Прости, — Ходель поджала губы, опустив голову. Девочка часто моргала и иногда глядела на мужчину, ожидая, пока он закончит свою тираду, продолжающуюся уже десять минут. Ходелин еще давно, со времен интерната, свыклась со странностью взрослых людей. Они вечно требовали слушать, не перебивая, и на вопросы ответа не ждали, хотя задавали их часто. Им хотелось выговориться, а не уличить ребенка.        — Ты думаешь головой, блять? Она тебе на что дана?        — Мне очень жаль, — продолжала, хотя голос совести молчал.       «Тебе же плохо! Просто уйди!», — просила Безымянка капризно.       Но Ходелин продолжала стоять, игнорируя кружащуюся голову и резкую тошноту. Блевать уже все равно нечем, ведь утром девочку вывернуло. Но и у этого противного действия оказались свои плюсы: Траут разрешила зайти в душевую по пути к Кенни.        — Ходель, напомни-ка…        — Я помню, что ты мне говорил…       Но воробушка резко оборвали:        — Тебе право голоса не давали.       Девочка увела взгляд в сторону, поставив правую ногу на носок.        — Ты вообще осознаешь, где была бы сейчас, если бы не я? Где малейшее уважение к старшим? — капитан кривил рот и щурился не столько от омерзения к действиям подчиненной, сколько от дешевых сигарет.        — Я уважаю, правда уважаю, — кивнула она. — С твоего позволения, — подошла ближе мелкими шагами и достала из кармана синюю пачку «Ламберте», выигранную в карты прошлой ночью. Положила ее на стол, а сама встала по правое плечо от капитана. — Прикурить? — достала спички из кармана и демонстративно зажгла одну. Яркий огонек дрогнул и стал сползать вниз по дереву.        — Взяточничаешь? — спросил мелком, но от сигарет не отказался.       Девочка поднесла спичку ближе. Край сигареты почернел и задымился. Серость взмыла вверх, кружась. Ходелин заулыбалась, наблюдая.        — Нисколько! Ухаживаю за дорогим дедушкой, — шутливо обняла его за шею со спины, но через пару секунд уже отстранилась с хитрой ухмылкой.        — Ладно, — смягчился мужчина, убрав с лица видимое раздражение. Старая сигарета полетела в пепельницу, незатушенная. — Но если еще раз вернешься с похмельем - убью.        — Поняла! — Ходель хлопнула в ладоши и уже хотела улизнуть, приоткрыла дверь, но следующий вопрос Кенни ее остановил.        — Чем тебя поили?        — Не помню, — икнула девушка, вновь повернула голову на Кенни. — Сначала было вино, потом, вроде, водка… А еще я должна две серебряные Гитель, представляешь?        — Понравилось? — не переставал.        — Не то чтобы… Я удивлена тому, что ты не читаешь лекции о вреде алкоголя. Нас, знаешь, часто за сигареты отчитывали в интернате. Директрису теперь знаю больше, чем родную мать, — она усмехнулась.        — Я же сказал, что не родственник тебе. Мне это нахуя? Воспитывать, — глянул искоса. — «Мать, да?» — после спросил вслух. — А кто мать то? — достал маленький блокнот из внутреннего кармана пальто, начал листать записи, неизвестные девочке.        — Мелкая была, не помню, — развела руками, удивленная. — А тебе зачем? Да и раз с Леви дружил, разве не должен знать? — Ходель даже напряглась, плечи ее поднялись вверх. Вчерашние слова Тальмы (?) все еще сохранялись в памяти.        — Он необщительный, не считаешь? — уголок рта поднялся вверх. Мужчина выдохнул серое дымчатое облако, пахнущее едва сладко, не приторно. Дорого.        — Еще бы!.. У нее имя короткое было, а может прозвище. Это - помню. Что на «Л» - помню. А больше ничего не знаю… Отдыхай, деда, и я пойду отлежусь…        — Вечером на стрельбище.        — В семь, — кивнула она. — Помню, — захлопала глазками.       Дверь с грохотом закрылась.        Кенни дождался, пока девочка выйдет и посмотрел в потолок:        — На «Л», да? Неужто правда та девка? Чудной мальчишка, — повертел головой, проговаривая мысли шепотом. — И ребенка заделал, и в разведку попал. Сколько ему лет? Помню тощим и низким. Думал, помер, а он, вон, — хмыкнул, остановив взгляд на резво написанной строке в записной книге: «Вайсбрит 12.09».       Закряхтел вдруг, вырвав листок:        — Плевать я на тебя хотел, — сказал бумаге, словно человеку. — Не видел бы еще сто лет, Юрген, — и отбросил обрывок.       Но потом, конечно, снова поднял. Работа есть работа — нельзя отойти от того, за что получаешь деньги. Хотя, кто бы говорил? Кенни Аккерман, иначе известный, как потрошитель. А теперь это кажется столь далеким, будто в прошлой жизни: без морщин, боли в спине и щетины.       И все-таки, встречу, записанную на сентябрь, легко можно забыть.

***

      Ходель лежала на кровати, выстукивая пальцем незамысловатую мелодию. Раз-два, раз-два, а потом сбивалась и начинала заново. Минуты растягивались подолгу, а секундная стрелка на часах медленно двигалась вперед, забыв, наверное, истинное свое предназначение. Именно поэтому воробушек трудно поднялась, вслушиваясь в равномерное тиканье механики.        — «Хорошо, что без маятника. Я сошла бы с ума», — подумала Аккерман, спустив ноги с кровати, но не решившись встать. — «Вроде должна быть счастлива, а все равно грустно», — поджала губы. Выдержала паузу и перевела взгляд на письменный стол. — «А можно отправить письмо без адреса? Главное же в ящик у почты закинуть? Отнесут?»       Сорвалась с места, будто умрет через минуту, и резво вытащила карандаш и лист из шкафчика.       Хлопнула ими об стол.        — А что писать то? — сдулась девушка, сгорбилась, но пересилила себя и села.       Стала размахивать ногой туда-сюда нетерпеливо, нервно. Девочка старалась перегнать собственные мысли, много черкала на пергаменте, оставляла черные кляксы и сама перемазалась в чернилах, словно до того не держала ручки.       Но даже так письмо получилось.       Ходель подняла его вверх, направила на окно, вглядываясь, как интересно строчки на оборотной стороне просвечивают. Почему-то почерк так казался намного красивее, а буквы не шатались и не кривили.       Она не знала, вышло письмо сухим или восторженным.       Не надеялась, что ее простят за долгое молчание.       Предположить не могла, как это — отправить слова в пустоту, не узнав ответа. Не получив даже извещение о доставке.       Интересно, как сильно будет ругаться отец? Или вообще отложит конверт дальше, подобно ненужному отчету, на утилизацию. А может отдаст Эрвину, сказав, что дочь свою презирает за обман.       А сам Эрвин? Его эмоции девочке было труднее понять: мужчина улыбался, когда следовало скорбеть, а когда нужно было улыбаться — сидел с серьезным лицом, вглядываясь в людей, точно на их лбах была написана биография. Что он хотел увидеть в их глазах, улыбках, морщинах?

«Здравствуйте! Пишу всем и сразу, чтобы расписать много и не дважды, а так, один раз. Скорее всего, вы последовали моему совету и не волновались. Спасибо! Я ценю, что вы доверяете мне! Спешу заверить: все у меня чудесно!»       Правда, обстригла волосы и похожа теперь на мальчишку, но говорят, что мне так даже больше идет! Все лучше, чем растрепанной быть! Я им не верю, конечно, как же можно посчитать меня красавицей? Все в брюках, все в рубашке, да еще и в форме: так уж на леди «смахиваю»!       Кормят тут лучше, чем в разведке, в тысячу раз. Так что хоть в чем-то теперь я лучше, чем вы.       А форма, оказывается, тяготит. Легкая, все, а плечи давит ответственность. Хожу, задыхаюсь в ремнях — мозоли натерла, а ноги — в кровь. Но это пустяки, пустяки, не волнуйтесь! Все в дело! Не считайте меня слабенькой маленькой девочкой — четырнадцать в сентябре, если не забыли! Правда, совсем не расту, все такая же низкая. Но, кажется, есть в кого (при написании этой строчки Ходелин вовсе рассмеялась, долго раздумывая, может ли ее оставить)       Медленно, но верно, учусь стрелять. Это сложно, но завораживает — хочу стать меткой. Так намного проще, чем подходить к врагу вплотную с ножом. Я, честно, те занятия с ножом совсем таки не выносила. Поэтому, по секрету, как родственникам, носила с собою лезвие, чтобы никто меня на пол не валил. Не ругали. Я, вообще, стала самой лучшей по окончанию первого года! Лучшей во всем абсолютно! И наверняка была бы в десятке!       Иногда мне мешались люди, но что люди — мелкие букашки? Им цена — один бронзовый. Даже наступать жалко — сапоги дороже будут.       Возможно, текст получается сумбурным, но так уж вышло — спешу. А еще, УПМ ужасен! Как вы носите его, адское создание? Страшно — летать, не человечески, понимаете? Не должны люди летать!       Хотя, я вообще не должна. Поэтому и летаю.       А еще, у меня пока нет друзей. Я считаю что они не то чтобы важны для меня и понимаете не важны но, одна девушка вчера звала меня гулять вечером. Ее Гитель зовут. Красивое имя. Да?       Вообщем, хорошо все у меня. Пока живая и почти невредимая.       Адреса не даю — не нужен он.       До встречи

Ходель

      Леви был нервным. Таким, каким обычно не бывает, ведь он, боже, блять, великий воин человечества — обязан, просто обязан соблюдать хладнокровие и показываться человеком принципов и…       Ебаные рамки, установленные им самим, которые теперь страшно нарушать.       Кажется, что едва отойдешь в сторону, сделаешь лишний взмах или улыбнешься, все, прощай характер и спокойствие.       Когда живешь молчаливо, слова становится драгоценностью.       Сам не свой, ходил из стороны в сторону, отстукивая плоскими каблуками резвый ритм.       А Эрвин ему вторил, хотя и не вставал с кресла. Правая нога сама собой начинала двигаться, бить пол с заядлой частотой:        — Что она имела ввиду под «была бы в десятке»?        — Ты разучился читать? — как-то грозно, шипяще выдал, обернувшись.        — Почему «была бы», а не «буду»? — продолжал Смит, сощурившись.        — Ты придираешься к словам. Забудь, Эрвин, тебе не отчет сдали.        — Надумываю? — спросил тише, зачесав волосы назад. Несколько прядей выбились и упали на глаза, заставив их прикрыть. — А почему без адреса?        — Чтобы не ругали, — сразу ответил Леви.        — А может, чтобы ты не приехал и не забрал? — едва улыбнулся.       Леви остановился резво:        — Приехать?        — Подожди, это была не идея, — продолжал Смит, а через пару секунд уже глубоко вздыхал, понимая, что Аккерман все равно. — Что изменится после того, как ты ее увидишь?       Леви тогда угомонился, отбросив глупую идею, и поправил ворот пальто, которое успел застегнуть:        — Жарко.        — Еще бы, — Эрвин поднялся и вышел из комнаты за Леви, по пути хватая верхнюю одежду с крючка.       А на улице едва морозно. Апрель стало кидать из жара в холод, крошечные лужи у корпуса не успевали иссохнуть, покрываясь рыхлой коркой, а последний снег, держащийся в низине, окрасился в темный цвет.       Голые деревья некрасиво утыкались ветками в яркое голубое небо, рвали облака, и то сходило им с рук за неимением законов.       Было тихо, вдалеке лаяла собака, выл ветер, подкидывая в воздух пыль.        — Успокоился? — скомкано спросил Эрвин, поджигая сигарету, зажатую во рту.        — Нет, — честно ответил.        — Давно не видел у тебя такого рвения.        — Перестань, — повернул на командора голову. — Она пошла по головам.        — Может, юношеский максимализм? Начиталась Бастьена, например. Почему ты делаешь такие выводы из двух строк? — выпустил серый дым, часть пошла через нос. — Она всегда была умной девочкой.        — В этом и дело. Ты прикидываешься или правда не понимаешь?        — Понимаю, — выдал, погодя. — У нас был с ней разговор, — Эрвин посмотрел Леви в глаза, но мысль не продолжил.       Аккерман вздохнул:        — Какой?        — Ты отец, тебе такое знать нельзя.        — О чем ты? — Леви приподнял одну бровь.       Диалог казался мужчине неполным и бессмысленным. Оба все понимают и ничего с этим не делают. Разве что путают и запутываются.        — Она всегда искала твоей похвалы. Смотри правде в глаза.        — «Надеюсь, Ходель не будет искать ее в разведкорпусе», — про себя добавил Леви. — Что прикажешь делать?        — Ну, например, мартовский отчет, который я все еще не увидел.       Аккерман посмотрел на командира, как на дурака.        — Я не о работе.        — Зря. Единороги приедут с проверкой, а у нас полный хаос. Что предложишь? Есть деньги на взятку?        — Не пудри мне мозги, — Леви отвернул голову.       Скорый поток ветра подхватил короткие черные пряди, заставив их взлохматиться. Мужчина не обратил на то внимание, завороженный покачиванием далеких сосен.       Там лес.       В нем хорошо летом — свежо, почти как у реки. Нет света, одна тень, выделяющая хвойные друг от друга, не давая смешаться им в некрасивую картину, как то случается в лиственных лесах.       Под ногами хрустят пожелтевшие иголки, редко попадаются шишки.       О, эти дурацкие шишки!       Ходель постоянно собирала их и тащила в корпус, тащила и тащила! Бей не бей по рукам — обязательно приволочет и спрячет уже из принципа.       А еще, когда девочке удавалось вытянуть отца на прогулку, она не переставала смеяться и что-то рассказывать. Активный, искренний ребенок. Совсем малышкой была, лет пяти, оббегала ели и пряталась за их зеленоватыми юбками.       Аккерман даже напугался однажды, думал — потерял. Но девочка вышла с другой тропинки, раскрывая руки для объятий, и резво подбежала к отцу: «А я тебя нашла, папа, нашла! Проиграл! Прятаться лучше надо!».       Он поднял девочку на руки, унимая встревоженное сердце, и посмотрел ей в глаза молча, как бы привыкая к их синеве. Ходелин молчала в ответ, а затем, не выдержав, пригладила отцовские волосы: «Растрепался!», — захихикала малышка, обхватив его шею руками. — «Падём домой? Кушать хочетси…»       «Пойдем, а то помрешь с голоду. Будто не наелась ягод», — хмыкнул он.       «А не наелася! Не наелася!»       Почему, взрослея, Ходель растеряла это качество? Искренность?       Леви задавался таким вопросом абсолютно случайно и всегда в неподходящий момент. В тот, когда на девочку не оставалось времени.       И от этого его охватывал неприятный стыд — как можно не понять, о чем думает собственный ребенок?       О, он правда был и остается совершенно отвратительным отцом. К лучшему, наверное, что Ходель сумела найти собственный путь.       Ведь Аккерман все еще помнит ее, красные от слез, глаза. Помнит, как она прихрамывала на одно колено из-за неудачного падения. Помнит, как хотел попросить у девочки прощения, но не смог вымолвить даже имени.       Смотрел в след, как скрывается из виду, твердо наступая плоскими каблуками на землю.       Без бантов, без рюш и юбок — настоящая бесфамильная Ходель, которая, наверное, уже не хочет иметь признания у такого ужасного человека, как Леви.       У предателя.

Пожалуйста! Отец! Только не снова в интернат! Пожалуйста! Я буду работать, буду! Только не туда! Пожалуйста! Мне ничего больше не надо! Ничего не попрошу! Отец!

       — Леви, все хорошо?        — А?